Джинсы. Искусство обыденности - Софи Вудворд

Часто между мужчинами и женщинами можно заметить различие в том, как соотносятся одежда и периоды жизни. Именно потому, что в рассказе Тома нет явной связи с модой, о которой говорит Сьюзен, для него джинсы – не просто «противоположность» моде; это означает, что его связь с самими джинсами более позитивна и различима, чем у Сьюзен. Том родом с севера Англии, но последние пятнадцать лет живет в Лондоне. Он работает учителем, живет с женой и маленькой дочерью и носит джинсы с четырнадцати лет. Хотя его родители никогда не носили джинсы, мать покупала их мальчику. Надев джинсы впервые, Том почувствовал, что ему нравится, потому что они выглядят модно. Джинсы отличались от школьных брюк и были тем, «что тогда носили все». Позже он уточнил свою позицию, говоря, что не был модником в том смысле, что не следовал трендам. При этом он отмечает: «…в то время никто ничего другого не носил… все носили джинсы». У Тома, как и у многих информантов мужского пола, амбивалентность по отношению к джинсам имеет несколько иной характер, чем у Сьюзен. Его меньше заботили отношения с модой. Для Тома, типичного мальчика-подростка, первоочередной задачей было просто вписываться в окружение. Мать покупала ему Levi’s, и долгое время он надевал их по привычке. Он носил клеш, а потом джинсы прямого кроя, «самого обычного» стиля.

Том рассказывает, что любил джинсы и со временем начал воспринимать их более лично: «Я чувствовал, что они мои». Изначально на него влияли сверстники – все, кто их носил, – а также дядя на десять лет старше. Позже он выработал идентичность через бо́льшую индивидуальность в одежде. Он сместился от простого соответствия нормам к поиску собственной ниши: «Я всегда отставал от моды. В эпоху панка у меня были длинные волосы. В эпоху новых романтиков я носил гранж. Я всегда сильно отставал. Я не переживал из‑за внешнего вида».

Хотя Том утверждает, что внешность ему безразлична, это безразличие относится, скорее, к одежде и внешнему виду других. Напротив, ему было важно, чтобы его джинсы соотносились с музыкальными вкусами – например, с любовью к Led Zeppelin, – даже если это выглядело анахронично: «Когда я учился в университете в восьмидесятых, сказать, что тебе нравится Pink Floyd, было неверным шагом. Все увлекались новыми романтиками. Pink Floyd определенно были не в тему». Точно так же его джинсы-клеш, которые казались уместными, когда он слушал такую музыку, явно вышли из моды: «Я носил клеш, пока надо мной не стали смеяться на улице… Помню, как ходил в университете в клеше, и какие-то местные ребята смеялись, когда я проходил мимо».

Этот опыт, по-видимому, стал для него переломным. Том купил джинсы прямого кроя и перестал носить клеш. При этом тема джинсов явно вторична по отношению к его глубоким отношениям с музыкой. Он говорит, что хотел бы родиться на пятнадцать лет раньше: «Я не пытался выделяться нарочно. Я просто знал, какая музыка мне нравится».

Представляется неверным рассматривать опыт Тома в координатах какого-то общего чувства моды. Постоянной остается его забота о том, чтобы вписываться в общество. Сначала это внутреннее противоречие выражалось желанием выглядеть подобающе для небольшой группы людей с похожими музыкальными вкусами; затем он все острее чувствовал расхождение между нею и всеми остальными, что в итоге вылилось в насмешки на улице – и в тот момент он вернулся к конформизму по отношению к более широкому кругу людей. Аналогичным образом, начав работать учителем, герой нашего рассказа стал носить вельветовые брюки вместо джинсов (на работе они запрещены). Причем Том охотно принял эти изменения, поскольку стал ощущать себя более взрослым. Перестав носить джинсы, он стал считать деним слишком жестким, а покрой джинсов – чрезмерно стесняющим тело. Теперь он носит только брюки-чинос.

Если для Тома посредником между джинсами и определенным периодом жизни выступает музыка, то для большинства участников интервью таким посредником служит, скорее, широкое и размытое общее чувство моды. Иными словами, они не выстраивают специфические связи с джинсами. Гораздо чаще прошлое вспоминается как возрастной диапазон, ассоциирующийся с тем или иным десятилетием. Том рассказывает, что он, как и многие другие, носил клеш в 1970‑х годах или карго – свободные хлопковые брюки в военном стиле с большими карманами – в 1990‑х. Подобным же образом он структурирует и свои музыкальные воспоминания – по десятилетиям; другие информанты столь же естественно выстраивают свои сарториальные биографии с точки зрения модной одежды 1960‑х или 1990‑х годов.

Если обобщить информацию, полученную от Тома и многих других участников интервью, можно сказать, что джинсы включаются в нарративы, построенные на общем соответствии (а порой и несоответствии) смене стилей во времени. Ключевое понятие здесь – поколение. Вокруг него не стихает широкая академическая дискуссия: например, Аллан и Джонс предпочитают термин «когорта» (cohort), поскольку понятие поколения связано с родством (Allan & Jones 2003). Однако с использованием термина «когорты» возникают свои трудности, к тому же это менее употребляемое слово. Как принято в этнографии, мы включаем в поколение не только всех родившихся примерно в одно время, но и людей со схожими привязанностями и коллективной памятью, особенно в отношении музыки и одежды (см. также: Corsten 1999). Речь идет не просто о стилях: важно, как люди вели себя, существенны и более широкие социальные изменения и устремления. Именно это позволяет Тому считать, что по-настоящему он принадлежит скорее к другому поколению, нежели к тому, к которому относится биографически. Важно не то, что опрошенные нами люди непременно носили одинаковую одежду в одно и то же время, а то, что у них был общий референт – понимание нормы, характерной для того или иного периода.

Кризис и консерватизм

Отсюда следует, что даже если людям нет дела до одежды или отношений с ней, они в целом способны и рассказать личную сарториальную историю, и вписать ее в общую сарториальную историю эпохи. Последняя, в свою очередь, говорит о широких социальных переменах и о сдвигах в их жизни. В одних случаях, особенно это характерно для женщин, она может опираться на представления о моде; в других – как в рассказе Тома – основана прежде всего на стремлении вписываться в общество. Еще одно измерение этих рассказов – переходы между периодами консерватизма или консолидации и периодами разрыва и перемен. Здесь в игру вступают частные обстоятельства, например телесные изменения или ключевые взаимоотношения. Имеющиеся данные в значительной степени согласуются с выводами более раннего этнографического исследования женских гардеробов, выполненного Вудворд. Его автор показывает, как люди приходят к ощущению того, кто они и что значит быть собой, через экстернализацию себя как эстетической формы (Woodward 2007). У одних самоощущение продолжает меняться на протяжении жизни, у других возникает куда более четкое чувство стабильности: стиль одежды становится устойчивым по мере взросления и воплощения зрелого образа себя.

Этот процесс можно описать как непоколебимый консерватизм во вкусах, что можно проиллюстрировать двумя примерами. Фарид, тридцатилетний мужчина индийско-иранского происхождения, говорит: «Я навсегда застрял в шестидесятых». Он вырос на фильмах с Майклом Кейном, Стивом Маккуином и Шоном Коннери и в результате сильно привязался к стилю модов – популярной в 1960‑х годах субкультуры. Примерно половину времени он носит джинсы, но они почти всегда черного цвета, что, по сравнению с синими, встречается не так часто. Фарид предпочитает зауженный силуэт, соответствующий стилю модов. Здесь заметно сходство с Томом, который тоже выбрал манеру одеваться, ассоциирующуюся с другим поколением. Однако, в отличие от Тома, стиль Фарида не считается немодным и остается относительно немаркированным и неприметным. Стиль модов может восприниматься как разновидность классики – источник, к которому