Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

В другой раз я заблудился в багдадских переулках. Спросил у прохожего, где «шари ар-Рашид» (улица Рашид). От этой улицы я уже знал дорогу до Казимии. Но прохожий понял по выговору, что я иранец, и ответил мне на фарси: «Так тебе нужна улица Рашид?!»

Переводы с арабского

В 1338-м или 1339 году (1959–1960), живя в Куме, я часто бывал в доме шейха Мухаммада Карами, одного из хузестанских богословов, у которого я мог знакомиться с современной арабской литературой. Мы зачитывались Джубраном Халилем Джубраном, и я тогда перевёл его книгу «Слеза и улыбка». Эта рукопись – мой первый опыт перевода с арабского на персидский – до сих пор хранится у меня. После этого я переводил тексты Мухаммада Кутба и Сейеда Кутба[31] – большинство этих переводов делалось мною в тюремных камерах.

Я перевёл более половины книги «Призраки вокруг ислама» Мухаммада Кутба, когда узнал, что эту книгу уже до меня перевели дважды, и я её оставил. Но я перевёл работу Сейеда Кутба «Будущее в пределах ислама». Книга эта стала катализатором моих собственных исследований, и я дополнил перевод комментариями – что, конечно, лишь усилило «интерес» САВАК к моей деятельности. Я также перевёл книгу Сейеда Кутба «Ислам и трудности цивилизации», добавив к ней существенное предисловие.

Среди других моих переводов с арабского упомяну первую часть тафсира «Под сенью Корана», шестое издание. Первое издание книги было целиком переведено Ахмадом Арамом, но Сейед Кутб в шестое издание внёс множество дополнений, и мне предложили перевести этот вариант книги за 2500 туманов. Моё материальное положение в десятилетие 1350-х (1970-х) было тяжёлым, потому я принял предложение. Эта книга произвела на меня тогда сильнейшее впечатление, и я вкладывал все мои душевные силы в её перевод. Точно так же я переводил и книгу, составленную шейхом Рази Але-Ясином «Примирение имама Хасана», – стараясь представить обществу теорию имамата в правильных, фундаментальных исламских рамках. Кроме упомянутых, я перевёл и другие книги.

Постижение арабской литературы

Ранее я уже отметил, что изучал арабскую литературу в её наивысших образцах. В этот предмет я был влюблён, и изучение его доставляло мне наслаждение, особенно зачаровывало меня изложение риторики в книге «Мотавваль».

Усвоение поэтики по «Мотавваль» было из сладчайших моих уроков. На этих примерах я строил мою жизнь, и дух арабской литературы переполнял меня. Множество стихотворных образцов я выучил наизусть; то же самое было и при изучении стилистики. До сих пор я иногда бормочу для себя некоторые бейты, например, такой:

و کأَنَّ مُحمَرّ الشقیق إذا تصوّب أو تصعّد

أعلام یاقوتٍ نُشر نَ علی رماحٍ من زَبَرجَد

Эти розовые щёки

В повышениях и понижениях —

Словно знамёна из рубинов

На хризолитовых пиках.

Или такое:

و کأنّ النجوم بین دجاها سنن لاح بینهنّ ابتداع

Словно звёзды меж пятнами тьмы ночной

Обычаи сунны исламской меж ересями.

Процитированное выше – шедевр аллегории.

Вот ещё один шедевр уподобления, риторическое высказывание поэта:

کأنّ مثار النقع فوق رئوسنا و أسیافنا لیل تهاوی کواکبه

Вздымается пыль над нашими

Головами и мечами – как ночь,

В которой звёзды падают.

Поразительно то, что такое красивое и точное сравнение нашёл незрячий поэт, который не мог видеть ни войны, ни её пыли и праха, ни её мечей.

Вот ещё из лучших образцов поэзии, нижеследующее произносит Абу Таммам:

یقول فی «قومس» قومی و قد أخذت

منا السَّری و خطی المهریه القودِ

أمطلع الشمس تبغی أن تؤمّ بنا

فقلت کلّا ، ولکن مطلع الجودِ

Бредём мы медленно, устало,

И мой товарищ говорит:

«Ведёшь ты нас к восходу солнца?»

«Нет! На восход добра веду!»

Ни один поэт – даже Мутанабби – не поднялся до высот Абу Таммама, причём Мутанабби многое заимствовал у Абу Таммама.

Я целиком проработал «Книгу песен»[32]. В числе тех побуждений, которые толкали меня продолжать её изучение, было то наслаждение, которое я получал от стихов. Есть у меня и выписки из «Книги песен», и соображения, навеянные её стихами. Правда, чтением этой книги я преследовал и другую цель, о которой будет сказано в своём месте.

Я читал толстые научные журналы на арабском, где говорилось об истории и истории литературы, и журналы эти содержат мои пометки и соображения в конце каждого тома.

Стихи на арабском диалекте (абузие)

В 1342 г. (1963) в тюрьме Кезел-кале я встретился с группой заключённых-арабов из Хузестана. Детально о моих связях с этими братьями я расскажу в том месте, где пишу о моих арестах. Здесь же я ограничусь тем, что укажу на мой сильнейший интерес к прогрессу в разговорном арабском, что проявилось во время моего общения с этими арабскими заключёнными.

Все они были граждане Ирана и знали фарси, однако я, в силу моего особого интереса к арабскому языку, говорил с ними по-арабски. Среди них был мужчина, интересующийся литературой, он разбирался в поэзии и знал много стихов наизусть, и я запомнил и заучил много бейтов, которые от него услышал. Он любил стихи Сейеда ал-Хабуби, постоянно их цитировал. Звали этого человека Сейед Бакир Назари. Он часто повторял такой бейт:

أتت و حیاض الموت بینی و بینها

و جادت بوصل حین لاینفع الوصل

Меж мной и ею смерть водоворотом закружилась,

И в этот миг она мне отдалась,

Но связь любовная уж не имела смысла.

Или ещё один бейт:

سأصبر حتّی یعلم الصّبر أنّنی صبرت علی شیء أمرّ من الصّبر

Терпел я столько, что само терпение узнало,

Что нечто есть мучительней его.

Братья-арабы в тюрьме читали также стихи той разновидности, которую они называли «абузие» (стихи на диалекте). Из этих стихов я запомнил, например, такие:

البدر شعّ بجبینک و الله لیله و البَرَد بشفاک یا أدعج و الله لیله

От лба твоего отражалась

Луна