Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

О черноглазая! Жемчуг иль просто лёд

Мерцает меж губ твоих?

مضت لیله بوصالک والله لیله عثر بیها الدهر و حواک لیَّ

Мы с тобой эту ночь провели… Что за ночь!

Ведь ошиблась судьба, подарив мне тебя в эту ночь.

Среди этих заключённых был думающий молодой человек, очень сообразительный, к нему обращались по имени Але-Насер ал-Кааби. Я много с ним говорил по-арабски и, между прочим, обучил его кое-чему из арабской грамматики. Хотя он и был арабом, но формальных правил своего языка он не знал. Он также просил меня преподавать ему турецкий, а сам помогал мне с английским языком.

Поэт Джавахири

В целом современная арабская литература не смогла меня увлечь; я то и дело сталкивался в ней с тем, что несовместимо с самой арабской духовностью и с языком. В особенности это относится к книгам, на стиль и содержание которых повлияли европейские образцы: это и не арабская литература, и не европейская, это обезображенная физиономия, отвергаемая любой здоровой душой и здоровым вкусом. Я же искал такую литературу, которая соответствовала бы доставляющему наслаждение арабскому языку – а вкус его я уже знал – и которая была бы созвучна благородной арабской подлинности.

Мною были прочитаны книги крупных современных прозаиков и поэтов Египта, Сирии, Ирака, но свою потерю я отыскал в распевных стихах Мухаммада Мехди Джавахири, иракского поэта. В силу своего происхождения из известного рода Джавахири, а также благодаря отличному воспитанию и образованию в религиозном духе, благодаря влиянию исламской литературной среды Неджефа, Джавахири выработал подлинный и чистый язык и стиль; помимо этого, его поэзия характеризуется вниманием к бедам и чаяниям народа и влиянием со стороны народа. Ещё одной его особенностью является мужественная позиция, занятая им в противостоянии с деспотией, в результате чего его не раз арестовывали и бросали в тюрьму.

Когда мой образованный и учёный друг, ливанец, Сейед Мухаммад-Джавад Фадлулла рассказал мне о революционной твёрдой позиции Джавахири, я ещё больше заинтересовался этим поэтом. Мой друг указал мне и на ту касыду, которую Джавахири посвятил ныне покойному Мухаммад-Хосейну Кашеф ал-Гите. Джавахири прочёл эту касыду в присутствии Кашеф ал-Гиты, и та его так глубоко тронула, настолько ему понравилась, что он забыл обо всём и воскликнул: «Клянусь Богом, ты – Мутанабби сегодняшнего дня!» Джавахири не замедлил с ответом: «О наш шейх! Мутанабби воспел "Меч государства", а я – певец "Меча ислама"!» Под «мечом ислама» он подразумевал самого Кашефа ал-Гиту.

Зачем скрывать: когда я читал некоторые касыды Джавахири, я плакал. Среди них стихотворение «Колыбельная голодным»:

نامی جیاع الشعب نامی حرستک آلهة الطعام

نامی، فإن لم تشبعی من یقظة فمن المنام

О голодные нашей страны, спите, спите!

Бог ресторанных меню пусть охраняет ваш сон!

Если вы не насытились днём,

То давайте считать, что насытитесь вы этой ночью, во сне.

Правда, когда я прочёл в той же касыде бейты, касающиеся искажения ислама и роли духовенства, меня это задело. Поэт написал:

نامی علی تلک العظات الغُرّ من ذاک الامام

یوصی ک أن تَدَعی المباهج و اللذائذ للئام

و تعوّضی عن کلّ ذلک بالسجود و بالقیام

Засыпай, ведь сказал проповедник в чалме:

«К бедам-радостям будь равнодушен вполне,

Лишь молись! Страшный суд всё сожжёт на огне».

Прямо тогда на полях этой книги я отметил, что поэт, видимо, плохо чувствует революционный заряд, который несёт ислам. Я обозначил моё удивление. Но, кстати, не попадает ли в точку эта критика поэта – по адресу тех проповедников при власти, которые, вместо внушения веры, понимают своей задачей наркотическое усыпление народа? Если его целью были такие лжепроповедники, то следовало бы точнее назвать их.

А вот из тех касыд Джавахири, которые меня глубоко потрясли, стихотворение «День шахида»:

تبّاً لدولة عاجزین توهّموا أنّ «الحکومة» بالسیاط تُدامُ

و إذا تفجّرت الصدور بغیظها حَنَقاً، کما تتفجّر الألغامُ

فإذا بهم عصفا أکیلاً یرتمی و إذا بما رکنوا إلیه رکامُ

Коль думают они, те трусы, что во власти,

Что государство – кнут и что народу не подняться,

То в миг один сметут их взрывами сердец,

И кучей из камней обвалится дворец.

А когда я прочёл его касыду «О тьма, покрой весь мир!», то во мне поднялась буря:

أطبق دجی، أطبق ضبابُ أطبق جهامّا یا سحابُ

أطبق علی متلبدینَ شکا خمولهمُ الذبابُ

أطبق علی ال معزی یُرا دُ بها علی الجوع احتلابُ

أطبق علی هذی الکرو ش یمطّها شحم مذابُ

أطبق: فأنت لهذه السوءات – عاریة – حجابُ

کن سترها لاینبلج صبح و لایخفق شهابُ

О тьма, покрой весь мир —

Туманом чёрным, облаком зловещим…

От взора спрячь униженное горе:

Его беспомощности мухи удивились.

Ты спрячь голодных коз, которых ещё доят,

Спрячь животы, обтянутые водянистой кожей…

Закрой весь этот мир,

Чтоб метеор не вспыхнул,

И чтобы утро не сменило тьму.

Всякий раз, когда в моей душе оживала страсть к современной арабской литературе, я открывал «Диван» Джавахири и читал его стихи либо один, либо с теми, в ком я знал тот же интерес. Вспоминал об изгнанничестве поэта и желал ему возвращения на его родину, с которой – можно надеяться – тьма уже убрала свой покров.

В 1371 г. (1992) мне в руки попала книга Джавахири «Воспоминания», которую я прочёл с живейшим интересом, несмотря на отчаянную загруженность. В несколько дней я закончил чтение, причём на многих страницах оставил на полях пометки. Порой, читая его упоминание о каком-то событии, я сверялся с его «Диваном» и смотрел, как то же самое событие он отразил в стихах.

Позже я узнал, что поэт хотел удовлетворить желание его супруги, намеревавшейся посетить гробницу имама Резы. Я попросил друзей принять меры, чтобы облегчить им въезд. Однако супруга Джавахири, к сожалению, скончалась раньше, чем совершила паломничество к восьмому имаму.

Конечно, я распорядился провести траурное собрание в память об этой усопшей в святилище имама Резы – и так