Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

выразить уважение к роду Джавахири и к поэту в этом семействе. Также представитель Управления Верховного лидера был направлен к Джавахири, чтобы выразить ему соболезнование и пригласить его в Иран. Поэт сразу же принял приглашение и собрался в путь.

Мы желали, чтобы поэт провёл не один день в осиянности исламом и Исламской революцией, чтобы он воочию увидел гордую и славную нацию, бунтовавшую против тирании и тиранов, а ныне воплощающую свою победу в различных областях созидания – ведь этого желал сам поэт! Мы хотели, чтобы он увидел ислам – таким, о котором он мечтал: живым, ищущим, полным энергии и революционного настроя. Чтобы он уверился в осуществлении этой мечты и чтобы сердце его успокоилось в близости её воплощения; чтобы длинный путь его жизни успешно завершился. Но мыслимо ли, чтобы тревожная, бушующая и пылающая душа поэта – прожившего восемьдесят лет в бурях и в стычках с врагами, во вражде и непримиримости с ними – нашла бы мир и тишину и успокоилась бы, наконец?

За то время, что он провёл в Иране, он встречался со мной и высказывал наилучшие чувства по отношению ко мне и к общественному строю Исламской республики. Экземпляр книги воспоминаний он также подарил мне, с такой стихотворной надписью:

سیّدی أیّها الأعزّ الأجلُّ أنت ذو منّة و أنت المدلّ

О мой вождь, ты силён и велик!

Ты нам милость даёшь, вдохновенье даёшь!

Затем на праздник Гадир[33] он прислал мне касыду, которой предпослал такие строки, начало их содержит обращение к имаму Али:

أبا الحسین تحیّا ت معطّرة فی یوم عید غدیر رُحت ترعاه

کان الولیّ «أمیرالمؤمنین» به و الیوم أنت «ولیّ الأمر» مولاه

Отец Хусейна, я приветствую тебя, благоуханный!

Ты в празднике Гадир являешься, желанный!

Тогда Али вершил делами – правоверных повелитель,

А ныне ты – и попечитель, и властитель!

И ещё одну касыду он мне прислал, с такими предпосланными ей строками:

إیران، عاد الصّبح من أفراحِ حذرَ الفوات فآذنی بصباح

Иран! В разгаре радости приходит утро к нам!

Так объяви его: нельзя забыть ведь утро нам!

В этой касыде, отвечая некоторым братьям, которые обвиняли его в молчании, поэт написал:

قالوا سکتّ و أنت أفظع ملهب وعی الجموع لزندها القدّاحِ

Ты упрекаешь меня в том, что я молчал…

А ты – воспламенитель?

Можно подумать: ты – народа предводитель…

Поэт молчал по той причине, что наблюдал молчание своих сотоварищей:

لکن وجدت سلاحَهم فی عطلة فرمیت فی قعر الجحیم سلاحی

Я видел: не хотят они использовать их ружья…

Тогда в колодец ада бросил и моё оружье!

Цель этих моих кратких воспоминаний о Джавахири – показать частицу моей любви и интереса к современной арабской поэзии хорошего уровня. Я надеюсь, что эта разновидность поэзии выполнит свой долг, что она правдиво – в направлении лучшей жизни – выразит лозунги исламской уммы.

Глава четвёртая

Первая искра

Зачинатель джихада

Уже в юном возрасте я был свидетелем одного из важнейших периодов пробуждения исламского мира – эпохи, начавшейся появлением на политической сцене Навваба Сефеви[34] и продолжившейся движением, возглавляемым имамом Хомейни, и далее до Исламской революции и установления благословенного исламского строя.

Покойный мученик Навваб Сефеви стал первой искрой, которая ярко осветила передо мной путь ислама в его всеобъемлющем, революционном и динамичном понимании. Этот человек разбудил совесть иранского общества, и мусульмане очнулись от своей безразличной спячки. Их решимость окрепла, а в сердцах утвердились отвага и энтузиазм к исламу и исламским святыням. Его влияние не ограничилось Ираном; он путешествовал в разные точки арабского мира и возжигал в героях-мучениках огонь мужества и борьбы. Он наставлял и некоторых арабских правителей, предостерегая их от ловушек колонизаторов.

Восторг от встречи с Наввабом

В 1332 г. (1953) Навваб приехал в Мехшед и остановился в центре, известном под названием «Махдие» – это было нечто вроде медресе, ставящее своей задачей возвеличение памяти ожидаемого имама Махди. Основатель центра, хаджи Абедзаде, особое внимание уделял празднованиям «середины шаабана»[35]. Навваб отказался остановиться в чьём-либо доме и выбрал именно «Махдие».

Я в то время был среди учащихся медресе Солейман-хана, мне было четырнадцать лет. Несмотря на громадное желание увидеть Навваба, я не мог пойти в «Махдие», так как отец не давал разрешения.

Навваба в «Махдие» навестила группа учащихся нашего медресе, и вскоре он решил нанести ответный визит. Услышав это, я был в восторге. В наших глазах Навваб был образцом героического исламского сопротивления. Когда распространилась новость о гибели Размары от рук Халила Тахмасби, одного из «федаинов ислама», а также новость о том, что г-н Кашани поздравил Тахмасби с этим героическим поступком, я почувствовал гордость и удовлетворение. Мы знали, что Навваб имеет сторонников и возглавляет целую организацию, которая вселяла ужас в палачей и высокомерных правителей.

В медресе была большая комната для занятий – «мадрас». Мы привели её в порядок, приготовились к приезду гостя и его спутников и стали ждать назначенного часа.

Дверь медресе открылась, и вошла группа людей. Мой взгляд искал среди них Навваба – в моём воображении он был высоким и статным мужчиной. Но вместо этого я увидел худощавого человека невысокого роста в чёрной чалме, с приветливым лицом. Он тепло со всеми здоровался, а когда он встречал Сейеда, он говорил ему: «Здравствуй, кузен! Мир вам!» И я сказал себе: «Удивительно! Оказывается, вот какой он, Навваб Сефеви, который держит шахский режим в страхе и растерянности!»

Но с первой же минуты, как я увидел его, почувствовал, что всей душой притягиваюсь к нему и искренне полюбил его.

Во время этой поездки Навваба сопровождала группа «Федаи ислама»[36], большинство из которых были молодые ребята, в особенных меховых шапках, хотя среди них было и трое в чалмах.

«Мадрас» заполнился людьми. Навваб встал и произнёс речь: он говорил о своих целях, призывал людей к самопожертвованию во имя поддержки Ислама и его возвышения. Его слова проникали в самую душу, разжигали во мне