Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

славное имя смешали с отборной грязью. Выходит, сейчас передо мной на грязных досках сидела настоящая потомственная аристократка с многовековой историей, которую только что брезгливо вышвырнула из мягкого, безопасного вагона её же высокородная, но трусливая родня.

Я случайно поймал её взгляд в полутьме вагона, когда она повернула голову. Серый, невероятно колючий, злой до звенящей, иссушающей сухости — и я поспешно, как трусливый побитый пёс, отвёл глаза в сторону. Смотреть в такие глаза было почти физически больно.

Похоже, на сегодня моей главной задачей в этом проклятом всеми богами поезде стало собирать вокруг себя изгоев всех мыслимых мастей и расцветок. Слепая девчонка, опальная дворянка с клеймом предателя… Для полного, идеального комплекта неудачников не хватало только наследника княжества. Но тот, хвала небесам, с комфортом ехал в головном вагоне, жрал свой швейцарский шоколад и глубоко плевать на нас всех хотел с высокой колокольни.

* * *

До Виндхольма, конечной точки нашего мрачного путешествия, мы добрались уже в глухой, чернильной, непроглядной темноте.

Я задремал было под монотонный, убаюкивающий стук колёс, неудобно привалившись затёкшим плечом к холодной, вибрирующей стене вагона, но проснулся от внезапного, встревоженного и напуганного гула. Все, кто только мог подняться на затёкшие ноги, облепили грязные, покрытые изморозью окна по левому борту, нещадно давя друг друга. Я торопливо протёр запотевшее стекло рукавом рубахи и приник к нему ледяным лбом.

Огромный город раскинулся в широкой низине, богато расцвеченный тысячами жёлтых электрических огней, — с виду обычный, процветающий большой город с дымящими трубами фабрик и высокими шпилями ратуш. Но над ним, на доминирующем высоком холме, зловеще и неотвратимо возвышалось то самое монументальное строение, ради которого нас всех сюда пригнали, как бессловесный скот на бойню.

Огромный, циклопический глухой белый купол высотой этажей в шесть, не меньше. Яркие, слепящие прожекторы, густо расставленные по всему периметру карниза, били прямыми лучами света прямо в низкие, тяжёлые, нависшие над городом тучи, заставляя здание жутковато светиться в ночной темноте, словно гигантский, отполированный ветрами обглоданный череп.

И ни единого окна на всём необъятном фасаде. Сплошная глухая, мёртвая стена из гладкого белого камня. Тюрьма для разума.

— Что там видно, Марк? — тихо спросила Сандра, нервно дёргая меня за рукав.

Я хотел было привычно отшутиться, выдать что-нибудь нарочито лёгкое и язвительное про безвкусную каменную громадину на холме, чтобы сбить нарастающую в вагоне панику. Но слова комом застряли в пересохшем горле. Я судорожно сглотнул, но легче ни капли не стало.

— Дом, — хрипло, чужим, надломленным голосом выговорил я, не в силах оторвать загипнотизированный взгляд от белого светящегося черепа на холме. — Дом Первого Сна. Приехали.

Глава 2. Капля

Нас выгрузили на холодный перрон, как мороженую свеклу. Вагонные двери лязгнули с таким визгом, что отозвалось в зубах, и в лицо тут же швырнуло ледяной крошкой. Три долгих ночи и два бесконечных дня на деревянных лавках теплушки — отличный способ узнать, сколько именно костей в твоем теле. Сейчас каждая из них ныла отдельно. Колени гнулись с отвратительным скрипом, спина казалась чужой, а пальцы ног я перестал чувствовать еще где-то на середине пути. Охранники в серых, пахнущих мокрой псиной шинелях орали команды, выстраивая нас по четыре, и гнали через широкую площадь. Навстречу куполу. От дыхания тысячи ртов в стылом вечернем воздухе стоял густой, кислый пар. На воротниках оседала липкая изморозь. Ноги откровенно злились на булыжную мостовую: сидели полдня в тепле, вдыхая вонь немытых тел и чужой страх, а теперь шагай ровно, не сбивай строй, не спотыкайся о выщербленные камни, потому что если упадешь — задние пройдут прямо по тебе.

Вблизи Дом Первого Сна оказался еще больше и тяжелее, чем из зарешеченного окна нашего вагона. Это была не просто постройка. Это была глухая, слепая глыба. Белый камень уходил вверх этажей на шесть, и на всей этой гладкой, мертвенно-бледной стене не нашлось ни единого окна, ни одной щели, за которую мог бы зацепиться глаз. Как склеп, только для живых и очень вместительный. Приютские старшие, те, кто возвращался (а возвращались, прямо скажем, не все), рассказывали шепотом на заднем дворе: Дом стоит прямо на вратах. Говорили, что это самые старые, самые глубокие и самые смирные врата во всем нашем княжестве, а весь этот чудовищный каменный панцирь сверху сложен исключительно для того, чтобы запихивать внутрь побольше детей за один сброс. Звучало почти уютно — надежная крыша, толстые стены, не дует. Почти. Если не давать себе труда подумать, что это значит на деле. Склад. Огромный, бесперебойно работающий оптовый склад, куда мы шли ночевать и с которого казна далеко не всё забирает обратно.

К высоким кованым воротам Дома сходились шесть широких улиц, и по всем шести сейчас текли такие же серые, сбитые в плотную кучу колонны. Окружные партии стягивали сюда со всего княжества, выгребая сирот, нищих и тех, кого отдали сами. Тысяча двести детей за три дня, как говорил Брам, мрачно сплевывая махорку. Над площадью висел тяжелый, ровный, давящий на уши гул — мешанина из лязга подков конвоя, резких окриков, скрипа тележных осей и непрерывного, фонового, скулящего плача. Если закрыть глаза и прислушаться, можно было легко различить, где в этом гуле воют от холода дети, а где скулят родители. Дети плакали тише, почти про себя. Они уже поняли, что это совершенно не помогает.

А вдоль высокой чугунной ограды, сколько хватало глаз в серых сумерках, горели костры. Это был родительский табор. Те, кто не мог отпустить, кто ехал следом за нашими эшелонами на перекладных, трясся на чужих телегах, а то и стер ноги в кровь, шагая пешком, становились здесь. Они разобьют тут свой жалкий лагерь и будут ждать все три ночи — грея закопченные котелки на слабом огне, сжимая в потных ладонях копеечные обереги, вглядываясь в слепые белые стены. К самой ограде их, конечно, не подпускало оцепление с примкнутыми штыками. Солдаты стояли ровно, как серые столбы. Я смотрел, как женщина в съехавшем на затылок красном платке пыталась передать через цепь солдат какой-то жалкий сверток — кажется, вязаные шерстяные носки. Солдат не сказал ни слова, лицо его даже не дрогнуло. Он просто коротко, заученно отвел ее руку вороненым стволом винтовки. Сверток шлепнулся в раскисшую от снега и тысяч ног грязь. Женщина не стала его поднимать. Она просто осталась стоять, прижимая пустые руки к груди так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Кому-то из нашей, серой, мышиной колонны, стучащей