Избранное - Мать Мария (Кузьмина-Караваева)

Но мать Мария этого уже не узнала. Она в это время находилась в женском концлагере Равенсбрюк, восточнее Берлина. В нем ей предстояло провести последние два года жизни.

Условия в лагере Равенсбрюк мало отличались от тех, что существовали в других немецких лагерях, а если и отличались, то в худшую сторону. Но мать Мария не впадала в отчаяние и даже поддерживала других. «Она никогда не бывала удрученной, — вспоминала одна из немногих выживших узниц. — Она никогда не жаловалась... У нас бывали переклички, которые продолжались очень долго: нас будили в три часа ночи, и нам надо было ждать под открытым небом глубокой зимой, пока все бараки не были пересчитаны. Она воспринимала все это спокойно и говорила: «Ну вот, и еще один день проделан. И завтра повторим то же самое. А потом наступит один прекрасный день, когда всему этому будет конец» [17]. В ободряющих словах матери Марии «будет конец» звучало двусмысленное: о каком конце она говорила — об освобождении из лагеря или о смерти? Сама же она была готова и к тому и к другому концу. Всей предшествующей жизнью она была подготовлена и к голоду, и к тяжким работам, и к смерти. Ею владела не покорность — лагерных палачей она не боялась — а христианское смирение. «Не покорность давала ей силу переносить страдание, а цельность и богатство всего ее внутреннего мира», — свидетельствовала другая ее соузница [18].

Душевное состояние матери Марии характеризует такой разговор с одной из заключенных. Когда отчаявшаяся сказала матери Марии, что у нее «притупились все чувства и сама мысль закоченела и остановилась, матушка воскликнула: «Нет, нет, только непрестанно думайте; в борьбе с сомнениями думайте шире, глубже; не снижайте мысль, а думайте выше земных рамок и условий»  [19]. Даже вид постоянно дымящего трубой крематория она смогла использовать как средство успокоения. Она сказала: «Только здесь над самой трубой крематория клубы дыма мрачны, а поднявшись ввысь, они превращаются в легкое облако, чтобы затем совсем развеяться в беспредельном пространстве. Так и души наши, оторвавшись от грешной земли, в легком неземном полете уходят в вечность для этой радостной жизни» [20] Свидетельство, по всей видимости, точное: так поэтично и задушевно могла говорить мать Мария. Кстати, она и в лагере продолжала писать стихи, но они, к сожалению, не сохранились.

По мере приближения конца войны условия содержания в лагере еще более ухудшились. Нацисты стремились всеми способами умерщвлять узниц Равенсбрюка: непосильной работой, истощением, болезнями и массовыми убийствами. Для этой цели эсэсовцы тайно подготовили газовые камеры, в которые посылали узниц, отобранных после так называемых «медицинских селекций».

В марте 45-го состояние здоровья матери Марии сильно ухудшилось. Она заболела дизентерией, свирепствовавшей в лагере. Вот свидетельство Инны Вебстер, бывшей заключенной Равенсбрюка: «Я застыла от ужаса при виде того, какая в ней произошла перемена: от нее остались только кожа да кости, глаза гноились, от нее шел этот кошмарный сладкий запах больных дизентерией... В первый раз я увидела мать Марию подавленной...» [21]

О последних часах жизни матери Марии существует две версии, передаваемые в воспоминаниях бывших узниц Равенсбрюка. По одной из них мать Мария 31 марта 1945 г. при очередной «селекции» была по состоянию здоровья отобрана для газовой камеры и погибла в ней. По другой — события этого дня происходили несколько иначе. Во время «селекции» она сама вступила в группу отобранных, заменив одну из заключенных, сказав при этом для ободрения остальных: «Я не верю в газовую камеру». «И таким образом, — писали впоследствии узницы Равенсбрюка — французские коммунистки, — мать Мария добровольно пошла на мученичество, чтобы помочь своим товаркам умереть» [22].

Через два дня после гибели матери Марии работники Красного Креста начали освобождать тех заключенных Равенсбрюка, которые были вывезены из Франции, а через месяц советские войска освободили всех оставшихся в живых узниц лагеря.

Трагический конец матери Марии по второй версии — более чем вероятен, он вполне соответствует всей ее подвижнической жизни, ее безграничной любви к ближнему — основе ее религиозности. Задолго до этого, еще 31 августа 1934 г., она оставила в записной книжке такую многозначительную запись. «Есть два способа жить, совершенно за конно и почтенно ходить по суше — мерить, взвешивать, предвидеть.

Но можно ходить по водам. Тогда нельзя мерить и предвидеть, а надо только все время верить. Мгновение безверия — и начинаешь тонуть» [23]. Несомненно, что она придерживалась второго из названных «способов» жить, когда почти каждый день становился испытанием крепости ее веры, готовности безропотно нести тяжкий крест сострадания и светлой, бескорыстной любви к ближнему. И это превращало ее жизнь в подвиг, который был предвиден и воспет в ее поэзии.

Николай Осьмаков

Стихи

Из книги стихов «Скифские черепки» (1912)  [24]

Курганная царевна

1

Смотрю, смотрю с одинокой башни.

Ах, заснуть, заснуть бы непробудно!

Пятна черные русской пашни,

Паруса подъяты турецкого судна.

Там, где кровь пролили любимые братья,

Где отца покрыл суровый курган, —

Там прошли толпой иноземцев рати,

Там прошел чужой, чужой мне караван.

Греки, генуэзцы и черкесы

Попирали прах моих отцов,

Гордые, взбирались к морю на отвесы,

Посылали вдаль с победою гонцов.

Перстень, — будто связанные змеи, —

Я дала однажды скифскому рабу,

А теперь любовь сторожат музеи,

И лежит, бессмертная, в каменном гробу.

2

Половина обагренного кольца —

Сгинет месяц за туманом горизонта;

К черным водам мертвенного понта

Сил нет повернуть лица.

Вы — хранители заветов, вы — курганы,

К вам я припаду, ища забытой веры,

Мир живой, как явь фатаморганы,

А осколки бывшего спрятали пещеры.

Долго я держалась между скал залива,

Ночью набегала с диким караваном,

Чтоб предать пожару их дома и нивы,

Чтоб попировать над родным курганом.

Я пила из кубка кровь упавших в битве,

Я пьянела, предаваясь дикой мести,

Павших больше, чем колосьев в жнитве;

Друг, в кургане спящий, вспомни о невесте.

До костей, обвитых багряницей,

Просочатся капли пиршественной влаги;

Дивно улыбнется царь мой темнолицый,

Средь кургана спящий в белом саркофаге...

Половина обагренного кольца —

Сгинет месяц за туманом горизонта,

К черным водам мертвенного понта

Сил нет повернуть лица.

3

Когти яростного грифа

Рвут с груди знак талисманный,

Жду я огненосца-скифа,

Пиршество зари курганной.

Сердце оплетают травы,

В сердце