Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

что он имел в виду, говоря об интимности. Второй набросок – все лишнее обрезано, почти нет стены и совсем отсутствует столик: «Мне больше нравится тот, где пространство [шире], он более изящен, однако я надеюсь, что [узкий] вариант выйдет мощнее»[18]. Финальной версией стал более узкий вариант, а Пикассо приобрел промежуточную версию с широкой композицией.

Несмотря на яркий цвет апельсинов, излучающих больше света, чем любые персики Сезанна или лимоны Сурбарана, картина вызывает более сильное чувство клаустрофобии, чем полотна с ирисами. Вертикальные перекладины (от изголовья кровати или спинки деревянного стула) пронизывают пространство позади корзины с апельсинами, параллельно с другой стороны бегут полосы вдоль складок нежно-фиолетовой занавески. А горизонтальные зеленые брусья пересекают золотисто-красный фон между этими двумя секциями, словно тонкие планки оконных ставен.

Это настроение еще более отчетливо передано в эскизе, который он приложил к письму, отправленному в Париж брату Гертруды Стайн Майклу и его жене Саре. В варианте, довольно близком к финальной версии картины, ваза с фруктами и скатерть словно обрамлены со всех сторон тюремными решетками.

Подобную трактовку нельзя назвать вольным преувеличением. Воспоминания о том, как после приезда в Танжер он чувствовал себя совершенно несчастным, не оставляли его всю жизнь. Увидев картину снова спустя много лет, художник вспомнил все. Как он позже сказал критику Пьеру Куртиону: «Глядя на нее, я вновь пережил момент ее создания – и сказал кому-то, стоящему рядом: “Я рожал в муках”»[19].

Пикассо познакомил Жило с Матиссом в конце зимы 1946 года. Она хотела больше узнать о «Натюрморте с апельсинами», которым так восхищалась. Жило писала, что она «собрала всю свою смелость, чтобы спросить у мастера, как ему удалось передать joie de vivre [9] в своем шедевре»[20]. Матисс ответил ей, что: «взрыв радости на картине… отнюдь не передает чувств, которые он испытывал в тот момент; напротив, у него в Танжере не было ни гроша за душой, и он всерьез подумывал о самоубийстве».

Матисс задавался вопросом, не станет ли это его последней картиной. «Преодолевая личную обреченность, – писала Жило, – его шедевр мог бы стать его лебединой песней».

Глава 4

Матисс довольно поздно начал рисовать. Он родился в последний день 1869 года в двухкомнатной лачуге его деда и бабки. Хижина ткача с земляным полом находилась в Ле-Като-Камбрези, деревушке на севере Франции. Там, в низине недалеко от бельгийской границы, Матисс провел первые 20 лет своей жизни. Пейзаж этой области отличала бескрайняя равнина, широкие поля до самого горизонта, почти полное отсутствие деревьев и небольшие поселения, сгрудившиеся вокруг церквей с высокими шпилями. В те времена для этой области были характерны дымящиеся трубы и стекающие в реки отходы текстильных фабрик и заводов по производству свекольного сахара.

Матиссу было всего восемь дней от роду, когда его семья поселилась в Боэне (ныне Боэн-ан-Вермандуа) – в городе с населением пять тысяч человек, в 15 километрах к югу по слегка холмистым полям. Они приобрели хозяйственный магазин на главной улице. Отец заведовал семенами, зерном и инструментами, мать продавала краску.

Матисс был болезненным ребенком, и довольно скоро стало очевидно, что он не станет продолжать семейное дело. В 1887-м, окончив школу в Сен-Кантене, он отправился в Париж учиться на помощника адвоката. Вернувшись в Сен-Кантен, он устроился работать в адвокатскую контору.

Изобразительным искусством Матисс занялся лишь в 20 лет. После приступа острого аппендицита, возможно, вкупе с нервным срывом, он восстанавливался после операции в доме родителей. Тогда мать подарила ему набор красок, а Матисс купил книгу под названием «Как рисовать». Это было нечто новое и неизведанное для него. До этого момента он не уделял внимания искусству. Он почти не видел произведений старых мастеров в оригинале, ничего не понимал в импрессионизме и других современных течениях, был мало знаком с Моне и Ренуаром. «Но как только у меня в руках оказались краски, – вспоминал художник, – я понял, что это мое призвание» [1].

Окончательно выздоровевший Матисс записался на уроки рисования в Сен-Кантене, втайне от отца, не одобрявшего новое увлечение сына. Он посещал их перед работой (всего в минуте ходьбы от его конторы), рисовал во время перерывов на обед, а закончив работу, спешил в съемное жилье, чтобы порисовать перед сном, пока есть свет. Делать рисунок с натуры в консервативной школе было строго запрещено. Студенты практиковались, изображая гипсовые бюсты и декоративные узоры (дизайн тканей являлся основным направлением). Один из молодых учителей открыл конкурирующую школу на окраине города, где разрешил рисовать на запретные в прошлой школе темы. Матисс поступил и туда. Живопись поглотила его. Он наверстывал потерянное время. «Это семя должно было рано или поздно прорасти, бутон обязан был раскрыться, – писал он в 1941 году. – Раньше меня ничего не интересовало – теперь я ни о чем другом не думал»[2].

Меньше чем через год он уехал в Париж, чтобы полностью посвятить себя искусству. В семье разразился скандал. Разозленный отец предположительно кричал вслед уезжающему сыну: «Ты будешь голодать, вот увидишь, ты окажешься на улице и умрешь с голоду!»[3]

В Париже, несколько раз провалив вступительные экзамены в Школу изящных искусств, он пошел учиться к художнику-символисту Гюставу Моро. Художник поспособствовал тому, что Матисса, наконец, приняли в его мастерскую при школе в 1895 году. Там он познакомился с другими студентами, которые позже стали его друзьями и основными сподвижниками: с Камуэном, Марке, Дереном, Мангеном и Жоржеттой Агютт. Агютт приняли как «свободную студентку» (фр. élève libre) в 1893 году, и она была единственной женщиной в этом учебном заведении. Официально прием женщин в Школу изящных искусств начался лишь в 1897 году.

Отец Агютт, тоже художник и ученик Камиля Коро, погиб в результате несчастного случая в год, когда родилась Жоржетта. На момент поступления в студию Моро она в основном занималась скульптурой. Забросив скульптуру ради рисования, она отказалась от многого, чему училась всю жизнь. На Агютт оказали сильное влияние колористы и символисты, в основном Коро и Делакруа. Ей были близки современные теории цвета в живописи. В 1888 году она вышла замуж за критика Поля Флэта, а в 1893 году, когда она присоединилась к студии Моро, он начал издавать дневник Делакруа. Флэт сделал аннотации к записям и написал введение, которое стало одной из важнейших теоретических статей для многих поколений художников. Оно побудило Поля Синьяка написать в 1899-м его влиятельнейший труд «От Делакруа к неоимпрессионизму». В значительной мере он опирался именно на теорию цвета из дневников Делакруа.

Матиссу, возможно, не хватало традиционного начального художественного образования, которым могли похвастаться другие студенты. Камуан поступил в Школу изящных искусств в Марселе в 16 лет, а в студию Моро попал, выиграв приз за свои рисунки. Марке переехал в Париж в 1890 году в 15 лет, чтобы учиться в Школе декоративных искусств, и поступил к Моро в 1897 году. Зато Матисс обладал