Японское Аненербе. Оккультизм и супероружие на службе империи - Юми Мацутои

Введение

Я пишу эти строки, зная, что мало кто поверит в их искренность. Легче принять молчание, чем говорить о прошлом, к которому давно приговорили и меня, и всех, кто был к нему причастен. Но чем старше я становлюсь, тем яснее понимаю: молчание не избавляет от воспоминаний. Если ничего не сказать сейчас, то кто-то другой скажет за меня – и скажет неправильно.

Сейчас я живу тихой жизнью, вдали от больниц, лабораторий и людей, которым приходилось смотреть в глаза, когда они понимали, что дорога обратно для них закрыта. Долгие годы я пыталась убедить себя, что была всего лишь врачом – не судьей, не палачом, даже не жертвой. Я лечила, наблюдала, записывала. Разве не этому нас учили в университете? Разве не для этого нас готовили? Но правда в том, что я не просто наблюдала – я участвовала.

Время, этот безжалостный хирург, отсек от меня прежнюю жизнь, оставив лишь воспоминания – не кровоточащие раны, но затвердевшие рубцы. Мне уже далеко за семьдесят, и, наверное, мне следовало бы быть благодарной судьбе за возможность дожить до такого возраста. Многие из тех, кого я знала, кого я называла коллегами, друзьями, учителями, исчезли давным-давно. Некоторые сгинули в конце войны, другие были стерты из истории вместе с тем, что они создали. Но я осталась.

Я не питаю иллюзий: когда эти мемуары попадут в чужие руки, меня назовут лгуньей, чудовищем, шарлатанкой, а возможно, просто сумасшедшей старухой. Все это будет заслуженно. И все это не имеет значения. Когда я была молода, я верила в науку. Я верила, что человек может проникнуть в самые темные уголки разума, что любая тайна, даже самая древняя и страшная, поддается изучению. Мне казалось, что в этом смысл – смотреть туда, куда другие боятся взглянуть.

Но, оглядываясь назад, я не могу не спросить себя: «Кем я была?» Исследователем? Свидетелем? Соучастницей? Я часто думаю об этом. Я вспоминаю дни, проведенные в больнице Нагои, когда мои руки впервые коснулись документов с пометкой «Строго секретно». Я вспоминаю лица женщин, которых мне поручили изучать, их пустые глаза, их шепот в темноте и то, как тени бездумно двигались по стенам душными ночами. Я помню их истории, хотя мне хотелось бы это забыть.

Говорят, молчание – золото. Я молчала долгие десятилетия. Но теперь я знаю: молчание – это цепи, сковывающие душу. Я устала их носить. Если вы читаете эти строки, значит, вы тоже ищете ответы. Я не обещаю, что они вам понравятся.

Но я расскажу.

Все началось в Нагое, в 1932 году.

Прибытие в больницу

Весной 1930 года я прибыла в Нагою с чувством легкого волнения. Тогда я еще не знала, что годы, проведенные здесь, станут первой ступенью на пути, который заведет меня слишком далеко. После окончания медицинского факультета Токийского императорского университета мне предложили место врача в одной из крупнейших женских психиатрических больниц региона. Это был достойный старт, редкая возможность для молодой женщины-врача, особенно в области психиатрии, где до сих пор доминировали мужчины.

Город встретил меня весенними дождями и ароматом мокрой земли. Нагойские улицы в те годы были оживленными: торговцы выкрикивали цены, рикши сновали туда-сюда, дети бегали по мостовым, не замечая прохожих. Я смотрела на этот мир, еще не понимая, насколько сильно он отличается от того, что мне вскоре предстояло увидеть за стенами больницы.

Здание, в котором мне предстояло работать, находилось на окраине. Оно стояло среди редких деревьев, чуть в стороне от главной дороги, словно нарочно прячась от посторонних глаз. Когда повозка остановилась у ворот, я почувствовала что-то странное – не страх, но настороженность. Больница была не новой, это было видно сразу: серый камень стен потемнел от времени, высокие окна казались слишком узкими, а крыша – слишком тяжелой, словно давящей на все здание.

У входа меня встретил доктор Хаяси, заведующий отделением. Мужчина средних лет, с выцветшими глазами и усталым голосом, он оглядел меня оценивающим взглядом.

– Вы Акаги? – спросил он без особого интереса.

Я кивнула.

– Вы здесь, потому что нас попросили вас взять, – продолжил он, не приглашая меня внутрь.

Тогда я не спросила, кто именно «попросил». Возможно, я просто не придала этому значения. Возможно, мне не хотелось знать.

Коридоры больницы были длинными, с высокими потолками, отчего казались еще уже. Свет проникал сквозь окна неохотно, дробился на полосы, оставляя в углах тени. В воздухе висел запах лекарств, сырости и чего-то еще – чего-то едва уловимого, но тревожного.

Меня провели в кабинет, где лежали списки пациенток. Многие из них страдали от обычных расстройств – в основном от неврозов и истерии. Но были и другие. Те, чьи дела были помечены особым знаком.

Я спросила:

– Что с ними?

Хаяси взглянул на меня и чуть заметно усмехнулся.

– Они… особенные. Вы увидите.

Он не сказал больше, но уже тогда я почувствовала, что за этой фразой скрывается нечто большее, чем просто медицинская классификация.

Я не знала, что впереди меня ждут люди, которых никто не считал людьми.

Но я все равно вошла в эту дверь.

Вторая неделя

Первая неделя работы в психиатрической больнице Нагои прошла для меня, как и следовало ожидать, без особых событий. Я занималась рутинной медицинской практикой: проводила осмотры, составляла диагнозы, начинала привыкать к пациенткам, среди которых было множество женщин с различными психическими расстройствами. В их глазах не было того мрака, что я вскоре начну наблюдать, но уже тогда я чувствовала, что в этом месте что-то не так.

Оккультисты из Общества Черного Океана, включая Тояму Мицуру (крайний слева сидит)

На второй неделе меня неожиданно