Японское Аненербе. Оккультизм и супероружие на службе империи - Юми Мацутои

сама не раз становилась свидетелем того, как шепот, произнесенный в темной комнате, вызывал странные эффекты. Однажды, когда одна из пациенток повторяла определенные фразы из одной из книг, пламя свечи внезапно дернулось, хотя в комнате не было ни малейшего сквозняка. В другой раз мы слышали странные звуки – то ли стук, то ли чьи-то шаги – из коридора, который был пуст.

Все это еще не было доказательством. Все это можно было объяснить случайностями, совпадениями. Но совпадения становились все более частыми. И чем глубже я погружалась в тексты, тем сильнее становилось ощущение, что нас ведут к чему-то гораздо более опасному, чем мы могли осознать.

Доктор Камия знал об этом больше, чем говорил. Но я понимала: рано или поздно мне предстоит узнать то, что не предназначено для посторонних.

Летом 1933 года я получила от доктора Камия небольшую книгу с темной, потертой обложкой. Это был «Атлас японской демонологии», составленный на основе древних хроник и современных свидетельств. Камия передал его мне вместе с несколькими списками – мест, отмеченных крестьянами и путешественниками как проклятые. Он объяснил, что эти сведения собирали люди из Кэмпэйтая, а также агенты Гэнъёся, проводившие разведку в японской глубинке. Некоторые из этих мест упоминались еще в средневековых свитках, другие – в недавних донесениях, полных паники и мистического ужаса.

Но главным событием того лета стала экспедиция, организованная Гэнъёся и Кэмпэйтай. Это было нечто неожиданное: пациенток нашей больницы – обычно лишенных выбора, привычных к серым стенам и однообразному режиму – решили вывезти за пределы лечебницы.

Их ждал комфорт, совершенно несвойственный привычным условиям экспериментов. Вагон первого класса в поезде, тонкие фарфоровые чашки с чаем, деликатесы – свежая рыба, дорогие сладости, мраморная говядина. В гостиницах их селили в чистые комнаты с мягкими кроватями, кормили едой, которую они вряд ли пробовали прежде. Все это было необходимо, чтобы сохранить их спокойствие перед испытаниями, но, возможно, в этом была еще одна причина – своего рода ирония. Те, кто сталкивался с неизведанным, должны были почувствовать перед этим максимальный комфорт – чтобы контраст между роскошью и ужасом стал еще острее.

Наша группа перемещалась между заброшенными храмами, пустыми домами, водопадами и развилками дорог в горах – местами, где, по слухам, появлялись духи.

Некоторые пациентки не выдерживали даже простого прибытия на место. В нескольких случаях девушки еще до начала эксперимента начинали дрожать, терять контроль над дыханием, их глаза становились стеклянными, и они падали в конвульсиях.

– Их восприимчивость позволяет видеть то, что скрыто, – комментировал Камия, делая пометки в своем блокноте.

Когда же приступов не случалось сразу, мы проводили синтоистские обряды, направленные на пробуждение местных злых духов. Это были ритуалы, основанные на древних практиках общения с ёкаями. Они включали зазывания, разбрасывание соли, удары в барабаны и огненные подношения.

Реакция девушек была неизменной. Сначала они словно цепенели, затем следовали приступы паники, крики, истерики, в некоторых случаях – потеря сознания. Они рыдали, царапали кожу на руках, некоторые бились о землю, и каждая твердила, что видела нечто чудовищное.

После каждого опыта девушек усаживали в спокойной обстановке, давали им горячее сакэ, позволяли отдохнуть, кормили вкусной едой. Затем появлялся немногословный художник.

Я не знала его имени, но в его манере держаться было что-то военное. У него была привычка наблюдать, но не выражать эмоций, и я была уверена, что в прошлом он работал с полицией, возможно, рисовал фотороботы преступников.

Но теперь он рисовал не людей, а духов.

Он спокойно слушал, уточнял детали, не показывая ни малейшего удивления или страха. Его рука уверенно и методично воссоздавала образы, которые пациентки видели во время своих панических приступов.

Я смотрела на рисунки, и во мне поднималось отвращение. Эти существа не были похожи на традиционных ёкаев из народных сказаний. Они выглядели намного хуже.

Их формы были уродливыми, нелогичными, болезненными для восприятия.

Иногда они напоминали растаявшие лица людей, у которых было слишком много глаз или разорванные рты, полные мелких кривых зубов.

Иногда – существа, чьи тела складывались из множества вытянутых конечностей, словно куча запутавшихся насекомых.

Они были похожи на жуткие картины сюрреалистов, как если бы кто-то взял работы Дали или Босха, но убрал из них даже малейший след эстетики, оставив лишь кошмар.

Но художник рисовал безмятежно, будто перед ним была обычная работа.

– Эти рисунки бесценны, – говорил Камия. – Мы начинаем понимать законы потустороннего мира.

Я не знала, что страшнее: монстры на бумаге или абсолютное хладнокровие людей, которые их изучали.

Осень 1933. Новый корпус и новые эксперименты

Осенью 1933 года, когда ночи становились длиннее, а ветер приносил в больницу запахи увядающей листвы, мы начали работать в новом корпусе. Его построили за лето, пока длилась экспедиция. Заросли, что раньше скрывали это место, выкорчевали, а на их месте возникло двухэтажное бетонное здание – простое, суровое, без архитектурных украшений.

Корпус располагался на удалении от основного здания, чтобы пациенты и персонал не слышали того, что там происходило. В нем проводились самые сложные и опасные эксперименты. Здесь уже не было той двусмысленности, что сопровождала летнюю экспедицию. Летом все еще можно было притворяться, что мы просто изучаем фольклор, что пациентки просто восприимчивы к легендам. Осень же принесла совсем другой подход – методичный, холодный, организованный.

В новом корпусе было несколько помещений, но самые важные находились на первом этаже. Это были четыре комнаты без окон, предназначенные для обрядов призыва. Входные двери были утяжелены железными вставками и закрывались на массивные засовы.

Именно здесь проходили самые опасные ритуалы.

Мы зачитывали тексты, отобранные для нас филологами, которых специально набирали в Гэнъёся и Кэмпэйтай. Старые книги – иногда почти разваливающиеся, иногда искусно переплетенные, – приходили из разных источников. Одни находили в древних синтоистских храмах, другие – в частных коллекциях. Некоторые привозили из Кореи, Китая, Маньчжурии. Больше всего ценились те, что были написаны на вэньяне.

Но мы не