Противоповстанчество - Дуглас Порч

Хотя начало реализации программы освобождения женщин в 1950-х годах по иронии судьбы выдвинуло французских противоповстанцев, наряду с Симоной де Бовуар[184], в авангард феминизма, гендерная стратегия Галюлы «разделяй и властвуй» мало чем компенсировала тот факт, что Франция очень мало вкладывала в развитие мусульман. Особенно это касалось женщин, из которых лишь каждая шестнадцатая получила формальное образование. Кажется, что французские репрессии после Сетифа стали предательством по отношению к обещаниям освобождения, что и подтолкнуло и женщин, и мусульманских ветеранов французской армии к алжирскому национализму. Ненависть к французам в сельской местности в 1954 году была сильна и лишь усилилась, когда мусульманские женщины и их семьи были выселены и «перегруппированы» в лагеря без всяких санитарных условий, где их дома постоянно обыскивали солдаты, используя расистские выражения, их семьи голодали, дети умирали, а их мужчин арестовывали и пытали. [82] Минималистская интерпретация рецепта Галюлы могла бы воплотиться в виде школ для девочек, клиниках и спонсируемых армией кружках кройки и шитья, которые могли бы побудить женщин замолвить словечко за французов за обеденным столом — но такая модель предполагает наличие и обеда, и стола. [83] В лучшем случае эти меры позволяли повстанцам утверждать, что французы предложили улучшения только потому, что их легитимность была поставлена под сомнение. Это также не имело смысла еще и потому, что, перефразируя Генри Киссинджера, как для противоповстанческой стратегии в этой «битве полов» было слишком много братских отношений[185] с врагом, чтобы она работала. [84]

Лугард и Лиотэ предупредили бы, что вмешательство в гендерные отношения коренных народов — это формула культурной катастрофы. В патриархальном мусульманском обществе женщины играют центральную роль в защите чести мужчины, обеспечивая домашний труд и производя наследников, а также укрепляя социальные отношения посредством браков по расчету, клановых и семейных связей. В имперском контексте обращение к женщинам позволяло повстанцам утверждать, что оккупанты ведут культурную и религиозную войну против коренного населения, посягают на честь мужчины, отбирая у него землю и соблазняя членов его семьи западными нравами и фантазиями о равенстве полов, а также превращают мусульманок в блудниц — обвинение, которому придавал убедительности тот факт, что французы использовали изнасилование в качестве инструмента завоевания еще со времен Бюжо. [85]

И наконец, перефразируя Эндрю Бачевича, какое отношение к солдатам и войне имеет баловство с экспериментами по социальной инженерии? [86] Помимо сомнительных предположений, основанных на теории развития, согласно которой население становится покорным, если ему обещают безопасность и более высокий уровень жизни, для солдат противоповстанческой войны — это субпрофессиональная категория, которая в лучшем случае требует навыков ведения «малых» войн. [87] В худшем же случае, по мнению таких ее сторонников, как Лашруа, Галюла и Оссаресс, противоповстанчество требует профессиональной перестройки, чтобы ее участники превратились в полицейских, администраторов и социальных работников, нарушали законы войны и человечности в качестве условия победы и стали политически engagé[186]. Более того, противоповстанчество — это просто обновленный империализм: Бачевич цитирует американского офицера в Ираке, который утверждал, что «с большой дозой страха и насилия, и бóльшим количеством денег на проекты, я думаю, мы сможем убедить этих людей, что мы здесь, чтобы им помочь», выразив тем самым мнение, которое было бы понятно британскому офицеру XIX века. [88]

Требование отказаться от основных профессиональных задач армии вытекает из седьмого предписания Галюлы, согласно которому армия должна обратиться к полицейской деятельности как к своей основной задаче. Такое размывание функций и определений в Алжире было необходимо, поскольку там не хватало полиции для поддержания мира, особенно когда начались серьезные беспорядки. Черноногие также сопротивлялись привлечению полицейских с материка, предпочитая набирать их из своей общины. С того момента, как 18-го марта 1955 года было объявлено etatd’urgence[187], армия начала заменять полицию во многих регионах. В январе 1957 года армия взяла на себя функции полиции в городе Алжир и интегрировала полицейских в воинские подразделения, где они стали прикрытием для использования внеправовых методов.

Принятие на себя обязанностей по охране правопорядка побудило военных переступить границы законности отчасти потому, что из солдат получаются дрянные полицейские. У них нет опыта в раскрытии преступлений, задержании подозреваемых на основании достаточных улик или сборе доказательств, которые могут быть представлены в суде. Лишь немногие из них разговаривали на арабском или одном из берберских диалектов. Их целью был сбор оперативной информации, чтобы вычислять террористов, скрывавшихся среди населения, и задерживать их, пытать и заставлять исчезать. Эти действия не способствовали повышению безопасности мусульманского населения — aucontraire! С точки зрения военных, каждый мусульманин являлся подозреваемым. К примеру, хотя в 1956 году 10-я парашютно-десантная дивизия унаследовала разведывательные досье полиции в Алжире, десантники оказались совершенно некомпетентными полицейскими, способными лишь вводить репрессивный и произвольный комендантский час, блокировать помещения, захватывать дома и проводить массовые аресты людей, которых, как наставлял Галюла, «вы должны рассматривать… как союзников повстанцев, пока у вас не будет убедительных доказательств обратного». Фактически армия, выполняющая полицейские функции, превратилась в «милитаризацию законности» и упражнение в контртерроре, еще со времен Бюжо оправдываемое в армейском самосознании убеждением, что она борется с безжалостным, аморальным, фанатично настроенным врагом. [89] Превращение солдат в полицейских — еще один пример того, как противоповстанчество отвлекает солдат от их основной миссии, подрывает военный профессионализм, способствует военно-гражданскому взаимопроникновению, а значит, и политизации армии. Это стало практическим исполнением наставления Лашруа о том, что нельзя вести борьбу с повстанцами, соблюдая постулаты Кодекса Наполеона. Таким образом, «правосудие» для населения, которое его получает, выглядит произвольным и безжалостным и служит делегитимизации противоповстанческой борьбы.

Сосредоточенность полицейского на задержании преступника, а не на разработке стратегии, охватывающей политические и военные аспекты боевого пространства, склоняет противоповстанчество к реализации стратегий обезглавливания, основанным на уверенности в том, что в целом аполитичное и довольное население сбила с пути или затерроризировала горстка преступников, устранение которых вернет все на круги своя. В своем восьмом пункте Галюла мудро предупреждает, что это может быть далеко не так. В Алжире стратегия обезглавливания, которой придерживались французы, «мало повлияла на ход восстания, потому что повстанческое движение было слишком слабо организовано, чтобы рассыпаться под таким ударом». [90] Здесь Галюла одновременно и прав — но по неверной причине! — и абсолютно неправ. Отношение к повстанцам как к преступному племени может обеспечить противоповстанцам психологическую и моральную уверенность, однако оно отрицает политический характер беспорядков, что и позволило Фронту национального освобождения определять