Противоповстанчество - Дуглас Порч

единственным тактическим триумфом Франции в войне за независимость Алжира, поскольку оно изолировало поле боя, лишило ФНО логистики и подкреплений и разделило движение на внутренних и внешних лидеров, — но не позволило выиграть войну. Завершенная в сентябре 1957 года, «линия Мориса» — электрифицированная, сильно заминированная система заграждений, усиленная железной дорогой и мобильными войсками, — протянулась на 460 километров от Средиземного моря до песчаных дюн Сахары вдоль тунисской границы. Аналогичной системой оборонительных сооружений была перекрыта граница Алжира с Марокко, фактически лишив Фронт национального освобождения безопасных убежищ, откуда его бойцы могли бы проникать в страну. Ликвидация внешнего снабжения в сочетании с активными операциями внутри Алжира, начиная с наступления Шалля в 1959 году, несомненно, оказала давление на подразделения Национально-освободительной армии внутри Алжира, которые, вероятно, потеряли половину своих сил. Однако разгромить их не удалось, потому что ФНО смог победить, не проигрывая — повстанцы просто прятали свое тяжелое вооружение, разбивались на мелкие группы, смешивались с населением и ждали развития событий. Французские репрессии против мусульманского населения позволили повстанцам выиграть время, — как и растущая упёртость черноногих, вынуждавшая армию с 1960 года перебрасывать войска в города. [102] По иронии судьбы, снизив мощь НОА, французские противоповстанцы облегчили де Голлю задачу по свертыванию военно-гражданского взаимопроникновения с 1959 года путем «огражданивания» многих административных, судебных и полицейских функций, взятых на себя армией с 1956 года, и тем самым ослабить контроль военных над политикой. Однако в качестве стратегии победы в Алжире, переосмысление «линии Мажино» вдоль алжирских границ означало поиск инженерного решения более фундаментальных стратегических проблем. Пока французская армия была занята тактической изоляцией поля боя в успешной попытке нанести ущерб НОА, Фронт национального освобождения действовал стратегически и постепенно, чтобы изолировать театр военных действий, устраняя националистических соперников, консолидируя поддержку среди мусульманского населения и рекламируя человеческие, денежные и дипломатические издержки репрессивной французской политики в ООН, арабском мире и во Франции.

Итог следующий: французы последовали тактическим предписаниям Галюлы, — и мы до сих пор не можем найти на карте Algériefrançaise. Апологеты противоповстанчества отказываются винить французскую тактику, и вместо этого утверждают, что она не была применена должным образом, что она была применена слишком поздно, или перекладывают вину за поражение на французское правительство. Галюла утверждал, что его тактика позволила умиротворить его регион к 1957 году, но теперь доказано, что это утверждение было явно преувеличено, а то и вовсе сфальсифицировано. Это не должно было стать сюрпризом, потому что еще в 1960-х годах Питер Парé указывал, что французы никак не могли поддерживать всеобъемлющую программу борьбы за «сердца и умы» по всему Алжиру, которая требовала, как минимум, выдачи удостоверений личности; выявления и ликвидации ячеек ФНО, часто с использованием «перевербованных» партизан; использования комплексных программ психологической войны; наличия советников по работе с молодежью, которые создавали бы спортивные команды, женские отряды, «медико-социальные группы», передаваемые в распоряжение командиров подразделений; реализации проектов общественных работ по строительству дорог, школ, клиник и улучшению жилищных условий; создания отрядов самообороны в douar[191] и так далее. Но вместо того, чтобы подвергнуть предположения Галюлы серьезной проверке перед тем, как приступать к разработке доктрины, которой предстояло руководствоваться коалиционным силам в Ираке, Афганистане и в будущих операциях по борьбе с повстанцами, авторы наставления FM 3-24 приняли утверждения Галюлы за чистую монету, — просто потому, что он сказал им то, что они хотели услышать. Так было и в апреле 1962 года, когда гуру противоповстанчества собрались под эгидой корпорации RAND для обсуждения доктрины борьбы с повстанцами. По словам американского специалиста по противоповстанчеству Джозефа Хосмера, который присутствовал на семинаре:

Несмотря на то, что мы были выходцами из столь разных слоев общества, мы как будто воспитывались вместе с юности. Мы все разговаривали на одном языке. Наверное, каждый из нас в то или иное время разрабатывал теории противоповстанческих действий, которые казались нам уникальными и оригинальными. Но когда мы перешли к их озвучиванию, все наши идеи оказались по сути одинаковыми. У нас была еще одна общая черта. Хотя нам не составляло труда донести свои взгляды друг до друга, мы в основном не могли заставить свои соответствующие армии принять это послание. [103]

К сожалению, спустя полвека вера Хосмера в нежелание «соответствующих армий» соблазниться преувеличенными заявлениями об успехах французского «коиндиниста», пытавшегося использовать свой алжирский опыт для получения постоянной работы в стране, — чья вера в универсальность своих ценностей требует формулирования доктрины для практического воплощения своего вѝдения в жизнь, — кажется преувеличенной. По крайней мере, палач Поль Оссаресс был более откровенен.

Хотя французское командование высоко оценивало тактические преимущества этих усилий, в то же время оно признавало, что они являлись каплей в море и просто нежизнеспособны. Объявленный в октябре 1958 года план Константины, предусматривавший вливание огромных денежных средств в Алжир для создания 400 тысяч рабочих мест, так и не был реализован. [104] Для его комплексной организации никогда не хватало ни войск, ни ресурсов; регионы были слишком велики, а Фронт национального освобождения, вытесненный из одного региона, просто уходил в соседний и ждал, чтобы вернуться обратно, как только регион стабилизируется и французские войска будут переброшены для умиротворения другого района. «Факт в том, что даже такие крупные силы, как 800 тысяч человек, служивших в Алжире к 1959 году, могли только сдерживать, а не сворачивать повстанческое движение, действующее среди 9 миллионов мусульман», в прибрежной зоне, почти такой же большой, как Франция, заключает Парé, говоря о французских противоповстанческих усилиях. [105]

Второе алиби для поражения заключается в том, что армия получила удар в спину от правительства. Брюс Хоффман утверждает, что французы проиграли в Индокитае и Алжире, потому что недостаток твердости в Париже создавал постоянную неопределенность, «устанавливавшую определенные пределы того, чего могли достичь местные усилия по умиротворению». [106] Но Хоффман ставит реальность с ног на голову — Париж не был «тверд» в колониальных войнах потому, что со времен Бюжо ему так и не удалось обуздать вышедшую из-под контроля французскую колониальную армию, которая проводила пытки, захватила самолет султана Марокко, бомбила Тунис, заставляла правительство гильотинировать пленных бойцов ФНО из-за страха перед ответной реакцией, если они этого не сделают, и продолжала катастрофическую политику переселения, несмотря на приказы правительства приостановить ее. Премьер-министр Пьер Мендес-Франс использовал катастрофические действия французских солдат при Дьенбьенфу, чтобы вывести Францию из Индокитая. Однако впоследствии отказ французских офицеров, убежденных в том, что они столкнулись в Алжире с организованной коммунистами la guerrerévolutionnaire, и соблазненных верой в «магические свойства теории (противоповстанчества)», [107] выполнять приказы из Парижа, способствовал