Противоповстанчество - Дуглас Порч

в Алжире сравнялось с числом погибших французов в Первой мировой войне, хотя и не все погибшие объясняются насилием, инициированным французами. [58] Нет нужды говорить, что методы Галюлы, особенно когда они применялись в широких масштабах, как во время так называемой «Битвы за город Алжир» в 1956–1957 годах, заставили многих молодых мужчин и женщин бежать в объятия ФНО, чтобы избежать ареста, допроса и казни со стороны французов, а оставшихся в живых мусульман превратили в злейших врагов французской армии. [59]

Если армия имела доктрину противоповстанчества, то у нее было больше возможностей задушить повстанческое движение еще в колыбели. Второй рецепт Галюлы требовал раннего распознавания мятежа как отправной точки для упреждающих действий. Он жаловался, что французы не распознали зарождающееся восстание в Алжире, пока оно уже не начало набирать обороты. «К тому времени, когда восстание было окончательно признано тем, чем оно являлось, только радикальные политические и военные действия могли бы обратить вспять течение событий, причем в любом случае это происходило бы медленно». [60] Предполагается, что ранняя демонстрация силы запугает население и заставит его соблюдать нейтралитет. Это, конечно, соответствовало тому, как французы управляли Алжиром, — как оккупацией, основанной на силе. Но есть две причины, по которым Париж мог не сразу понять, что столкнулся с народным восстанием. Начнем с того, что в Алжире не было никакого народного восстания, — по крайней мере, до тех пор, пока Франция сама не породила его к 1956 году, когда все алжирские националистические группы, за исключением соперничавшего с ФНО Национального алжирского движения (НАД), были запрещены, а их лидеры и приверженцы арестованы или перешли на сторону Фронта национального освобождения. Фронт, организация, созданная в октябре 1954 года девятью людьми, имела среди девяти миллионов мусульман Алжира мизерное число сторонников, и практически не имела оружия в первые два года войны. Умеренные алжирские националисты поначалу осуждали ФНО как «авантюристов», вдохновленных мифом об Абд аль-Кадире и народным фольклором, романтизирующим бандитов. Действия ФНО в первый год войны ограничивались единичными поджогами ферм и убийствами умеренных мусульманских лидеров, в основном в восточном регионе страны, в слабо охраняемых горах Орес на юго-востоке и среди берберов в горной Кабилии к востоку от Алжира, где в 1947 году вспыхнуло восстание. Только после скоординированных атак Фронта национального освобождения 20-го августа 1955 года на севере Константиновского департамента министр-резидент Франции Жак Сустель отказался от либеральных реформ, призванных упредить недовольство мусульман, и сделал выбор в пользу более энергичной политики репрессий — первого шага к превращению мятежа местного меньшинства в восстание. До этого момента в Алжире, казалось, все было спокойно. Внимание французов было приковано к более серьезной националистической агитации на Мадагаскаре, в Марокко и Тунисе, не говоря уже об Индокитае. [61]

Утверждение Галюлы о том, что восстание должно быть распознано на ранней стадии и что задействованные войска должны «научиться» быстро превращаться в силы, ориентированные на борьбу с повстанцами, если у них есть хоть какая-то надежда на успех, часто встречается среди сторонников противоповстанчества. Предполагается, что есть короткий промежуток времени для того, чтобы наброситься на повстанцев, пока они маленькие, относительно неразвившиеся и еще не успевшие проникнуть своими щупальцами среди населения. Неспособность действовать на ранней стадии означает, что вину можно переложить на политиков и гражданских администраторов, стремящихся избежать неприятностей, которые они наблюдают. Медленный процесс обучения, — поскольку, как утверждал Галюла, у французских военных не было доктрины борьбы с повстанцами, — позволяет переложить вину за поражение на лишенных воображения, традиционно мыслящих военных.

В аргументации Галюла есть несколько заблуждений, но давайте начнем с более интересного вопроса: что бы сделали французы, если бы они каким-то образом распознали проблему раньше? После неудачи с обеспечением безопасности Палестины в 1948 году, и как прямое следствие высоких денежных и моральных затрат на проведение противоповстанческой кампании против кикуйю в Кении, Лондон признал, что «ветер перемен», как его назвал премьер-министр Гарольд Макмиллан в 1960 году, требует передачи власти в колониях умеренным политикам. [62] Франция должна была еще в межвоенные годы начать вовлечение умеренных мусульманских групп в Алжире в политический процесс. Было несколько тревожных сигналов, начиная с восстания в Сетифе в 1945 году, после которого генерал Раймон Дюваль предупредил, что репрессии купили Алжиру, возможно, десятилетие мира, и заканчивая осознанием того, что националистическая агитация в Тунисе и Марокко рано или поздно охватит алжирских мусульман, что должно было подтолкнуть Францию к изменению политики расового и религиозного апартеида либо на полную интеграцию, либо на какую-то версию алжирского самоопределения. Но армия и воинствующие поселенцы-черноногие, которые совместно расправились с Сетифом с образцовой жестокостью, сорвали бы этот процесс, — точно так же, как военные намеренно сорвали переговоры с Хо Ши Мином в 1946 году. И правда, Мари-Моник Робин утверждает, что вся суть доктрины la guerre subversive с сопутствующей ей тактикой психологического воздействия, концентрации населения и пыток заключалась в саботаже политического решения. [63]

Все предвестники беды заметались под политический ковер, [64] но если быть к Четвертой республике справедливым, необходимо сказать, что то, что теракты 1-го ноября 1954 года положили начало войне за независимость Алжира, стало ясно далеко не сразу. С начала 1955 года французские власти начали создавать правовую базу для репрессий, венцом которой стал принятый в марте 1956 года Закон об особых полномочиях; они также инициировали некоторые реформаторские меры, направленные на расширение участия мусульман в политической жизни; и призвали на действительную службу некоторых резервистов из числа черноногих. Только резня в Филиппвиле в августе 1955 года, организованная Фронтом национального освобождения, чтобы дать толчок застопорившемуся восстанию и утвердить свое превосходство над другими мусульманскими политическими организациями, убедила Париж в том, что он столкнулся в Северной Африке с серьезным кризисом, а не с отдельными очагами беззакония. И он оперативно отреагировал на это расширением призыва резервистов и удержанием призывников в своих частях сверх обязательного срока срочной службы — обе эти меры были крайне непопулярны и привели к бунтам и протестам. Все это было частью плана по увеличению численности войск в Алжире до 450 тысяч человек к 1957 году, исходя из идеи о том, что это продемонстрирует решимость Франции и подавит восстание levéeenmasse. [65] Но репрессии в сочетании со слабыми реформами не сработали, поскольку — несмотря на то, что, по мнению правительства, роль армии заключалась в том, чтобы не допустить межобщинного кровопускания, занимая нейтральную позицию, — обе стороны преследовали умеренных; община европейских поселенцев была расистской и непримиримой; а армия по-прежнему была намерена одержать победу над повстанцами, которые, по ее мнению, вдохновлялись Каиром