Противоповстанчество - Дуглас Порч

французское противоповстанчество обрекло на гибель само дело Algériefrançaise, ради спасения которого оно и было задумано, но в то же время гарантировало, что поражение будет политически, социально, психологически и морально травмирующим для обеих стран.

Чтобы оправдывать затраты крови и национальных богатств в отдаленных регионах в течение длительного времени перед скептически настроенной общественностью, у которой есть другие заботы, противоповстанчество нуждается в глобальной угрозе. В 1954 году эта угроза была сформулирована в виде утверждения, что Франция в Алжире столкнулась с проблемой «революционной войны», которой управляла Москва. Это тенденциозное утверждение побудило французских противоповстанцев классифицировать Алжир как домино в большой игре Холодной войны, а удержание Алжира — как испытание с нулевой суммой для Франции и Запада на выносливость, решительность, твердость и приверженность моральным принципам. Таким образом, дело Algériefrançaise представлялось как вызов, сделанный французской армией для французского народа в лучших традициях Лиотэ, как средство восстановления самоуважения и уверенности Франции в себе после унижения 1940 года, а также как проверка морального перевооружения Франции и ее готовности играть роль глобальной державы. [34] Сценарий коммунистической угрозы также представлял собой удобное алиби в случае поражения, которое можно было переложить на французское население и правительство, не обладающее необходимыми качествами для главенствования. Тот факт, что война в Алжире подавалась противоповстанцами и их сторонниками как идеологическое столкновение между западной демократией и коммунистическим варварством, а также как искупление за Вторую мировую войну, осложнял признание Парижем ограниченности французской власти и интересов в Северной Африке.

Поскольку борьба с повстанцами рассматривалась как испытание национальной стойкости и боевого искупления, а вернувшиеся из индокитайских лагерей военнопленные находились под впечатлением от коммунистического промывания мозгов, французские офицеры сделали психологические операции центральным элементом кампании по контролю за нарративом войны как в Алжире и Франции, так и на международном уровне. Основополагающим принципом их оперативного подхода было то, что основой боевого потенциала этой войны является население, а не системы вооружений противника. Французские противоповстанцы пришли к выводу, что Вьетминь победил потому, что смог проникнуть во вьетнамское население, распропагандировал его и психологически им манипулировал. Однако попытка переломить ход психологической войны в Алжире оказалась не только крайне неудачной, она еще и привела к прямому вовлечению армии в военную политику посредством военно-гражданского взаимопроникновения, которое произошло, когда специальные административные и репрессивные полномочия, делегированные французской Ассамблеей министру по делам Алжира в 1956 году, были переданы армии. Принятие на себя широких управленческих, административных и полицейских полномочий позволило армейцам вновь, как во времена Бюжо, превратить Алжир в «военную провинцию». [35]

Учитывая эти обстоятельства, особое беспокойство вызывает тот факт, что французский опыт в Алжире помог оформить наставление FM 3-24 благодаря трудам Дэвида Галюлы, майора французской армии, чьи книги «Умиротворение в Алжире 1956–1958 гг.» и «Противоповстанческая война» сделали его проводником алжирского опыта Франции в современную американскую доктрину: «Из многих книг, оказавших влияние на написание полевого устава № 3-24, как говорят его соавторы, пожалуй, ни одна не была столь важна, как “Противоповстанческая война” Дэвида Галюлы», — пишет биограф Галюлы Энн Марлоу. Она считает, что «строгость, аналитическая изощренность и способность к самокритике» Галюлы, а также стилистическая ясность объясняют, почему два трактата, написанные в начале 1960-х годов малоизвестным французским майором, обладавшим ограниченным оперативным опытом, привлекли внимание авторов доктринального документа FM 3-24. «Для американских военных интеллектуалов методы Галюлы стали откровением», — утверждает Марлоу, и среди них — важность защиты населения, информационные операции, требование «бороться с коренными причинами» повстанчества и преимущества слияния гражданских и военных структур, когда военные принимают на себя многие функции управления и полицейского надзора. [36]

Почему эти стандартные методы борьбы с повстанцами стали «откровением», неясно, ведь они существовали как минимум с конца XIX века и были доступны даже в меру усердному студенту, изучающему военную историю. Скорее всего, Галюла стал привлекателен для авторов наставления FM 3-24 как минимум по трем иным причинам. Во-первых, он твердо придерживается традиции «малых» войн, рассматривая противоповстанческую борьбу с ее подавляющим фокусированием на тактике; с ее подчеркнутым игнорированием предупреждений Клаузевица об иррациональных влияниях, усиливающих интенсивность войны; и с интенсивной политизацией ее практиков как категорию, отличную от обычных военных действий. Для противоповстанцев тактика стала исчерпывающей целью, формулой, которая при правильном применении позволяет выиграть подобные соревнования независимо от стратегической обстановки, лишь бы у правительств хватило выдержки довести дело до их успешного завершения. Во-вторых, Галюла дал возможность авторам наставления FM 3-24 отделить зачастую инновационные тактические адаптации французской армии в Алжире от контекста расизма, жестокости и разрушения военно-гражданских отношений во Франции. Галюла оказался приемлем для современных «коиндинистов» потому, что он «дезинфицировал» свой рассказ об алжирской войне, и свел его к описанию того, как с августа 1956 по октябрь 1957 года он пытался «успокоить, поддержать и контролировать население» района Джебель-Азза-Мимуна в алжирской Кабилии. [37] Он не признается, что пытал подозреваемых, которых произвольно выхватывал на улицах, хотя это и подразумевается в его рассказе.

Наконец, очевидно, что он сказался больным во время путча против де Голля в апреле 1961 года, что было благоразумно, поскольку позволило ему избежать обвинений в государственной измене. Описание французского противоповстанчества как «вооруженной социальной работы» среди благодарных мусульман, сделанное Галюлой, гораздо менее откровенно, чем вышедшая в 2001 году книга генерала Поля Оссаресса «Битва за Касбу»[167], в которой описаны пытки и похищения мусульман, проводившиеся французской армией, коллективные репрессии и казни без суда и следствия, которые, как верно утверждает Оссаресс, одобрялись в высших кругах французского правительства и подпадали под действие Специального указа от 1-го июля 1955 года. [38] Впоследствии Оссаресс стал военным атташе в Вашингтоне; в начале 1960-х годов, в преддверии Вьетнама, преподавал тактику борьбы с повстанцами в Школе специальных боевых действий Армии США в Форт-Брэгге, Северная Каролина, а в 1970-х годах обучал офицеров бразильских и чилийских войск тонкостям «диверсионной войны», которую они применяли против собственного населения. [39] Но все это было потом, а сегодня для энтузиастов противоповстанчества, которые ищут безвестного святого, якобы не связанного с инквизиторскими неприятностями и военными мятежами Algériefrançaise, Галюла подходит в качестве патриарха их нового монашеского ордена. [40]

В своем предисловии к книге Галюлы «Умиротворение в Алжире 1956–1958 гг.» американский эксперт по борьбе с терроризмом Брюс Хоффманн объясняет, что методы Галюлы в его секторе Кабилии в 1956–1957 годах были настолько успешны, что «высшие эшелоны повстанцев оставили хребет Азза-Мимуна как проигранное дело». [41] Однако французский исследователь Грегор Матиас, сопоставивший утверждения Галюлы с архивными данными об операциях в Джебель-Азза-Мимуна во время пребывания там Галюлы, пришел к выводу, что, хотя методы