Противоповстанчество - Дуглас Порч

реорганизоваться и переквалифицироваться для борьбы с ним. Такая угроза империи оправдывала в высшей степени политическую и проактивную роль вооруженных сил. [49] Наконец, на последних этапах индокитайского конфликта противоповстанческие эксперименты были в порядке вещей. Таким образом, унаследованная практика, восприимчивая интеллектуальная среда, а также тактические и оперативные эксперименты быстро переросли в формализованную доктрину. Поскольку с первых месяцев войны поддержка противоповстанчества во французском Генеральном штабе, французском военном колледже и на высших политических уровнях была достаточно сильна, во французской армии были быстро подготовлены доктринальные документы по тактике малых подразделений, психологической войне, вертолетной и воздушной поддержке операций по борьбе с повстанцами, а также был выпущен непрерывный поток исследований военного колледжа по региональной адаптации противоповстанчества в Алжире. [50] Так что, если верить Галюле, к 1956 году, если не раньше, французская армия имела достаточный опыт ведения «малых» войн, а также формализованную доктрину борьбы с повстанцами, чтобы ее использовать. На самом деле, как предполагает Матиас, поскольку обе послевоенные работы Галюлы, которые его прославили в кругах противоповстанцев, на удивление настолько плохо снабжены источниками, то можно предположить, что после работы в Гарварде и в корпорации RAND он, скорее всего, был совершенно не осведомлен об огромном пласте литературе, официальной и неофициальной, по противоповстанчеству. [51]

Одним из уроков, вынесенных из Индокитая, и для которого быстро была разработана доктрина, стала важность психологических операций. Под влиянием Рауля Салана и Шарля Лашруа психологические операции должны были стать самостоятельным оружием, которое, по их мнению, имело гораздо бóльшее значение для успеха в laguerresubversive, чем оружие вчерашнего дня, например, танки или артиллерия. Лашруа сформулировал три правила победы в la guerre révolutionnaire: не воевать армией, организованной в дивизии (т. е. обычными силами); не воевать с административной структурой мирного времени (таким образом, выдвигалось требование военно-гражданского взаимопроникновения с последующей политизацией армии); и не воевать в соответствии с Кодексом Наполеона (т. е. в рамках правового поля). [52] Если добавить к его сильным социал-католическим чувствам требование индоктринации (т. е. идеологической обработки) французского населения, его открытое презрение к демократии, которую он считал слабой формой политической власти в сравнении с превосходящими возможностями коммунистических режимов по социальной и психологической мобилизации, то идеи Лашруа и его последователей в психологических операциях представляли собой готовый военный pronunciamento[170]. [53]

Возглавляемая Лашруа и будущим гольпистом[171] генералом Раулем Саланом, противоповстанческая мафия французской армии быстро прибрала к рукам руководство войной, создав в апреле 1956 года Службу психологических и информационных действий[172], которая в следующем году стала 5-м бюро Генерального штаба (отделом психологических операций). В июне 1956 года для передачи знаний офицерам и сержантам о «мусульманском обществе и психологии» был создан Центр обучения и подготовки к борьбе с партизанами[173], после чего появились Центр по обучению подрывной деятельности[174], а в 1958 году — и Центр по обучению умиротворению и борьбе с партизанами[175], в котором 8 тысяч офицеров и сержантов были обучены технике «допроса» с использованием воды и электрошока. [54]

Французская армия быстро освоила ориентированный на населениеquadrillage[176], и regroupement[177] мусульманского населения, расширила sectionsadministrativespecialisées[178] — обновленную версию Арабских бюро, — сформировала группы auto-defense[179], начала восстанавливать контроль над территорией в виде «масляных пятен», наладила межвойсковое взаимодействие пехоты, артиллерии и авиационной поддержки, и организовала согласование операций между мобильными частями и войсками в секторах, которые включали в себя мобильные «тактические группы», основу которых составляла groupementparachutisted’intervention[180], и которые впервые использовали вертолеты для обеспечения мобильности, и так далее. [55] На самом деле быстрая тактическая адаптация французской армии привела НОА к 1958 году в серьезное замешательство. Проблема была не в том, что у французской армии, по утверждению Галюлы, не было доктрины для Алжира. Дело состояло в том, что чем больше армия брала верх тактически, чем больше она убеждалась в том, что победа находится в ее руках, чем больше она боялась, что ее ударит в спину вероломное правительство или малодушный народ, тем больше армия и ее окружение из числа черноногих сопротивлялись политическим компромиссам и бросали вызов политике правительства, направленной на сдерживание или прекращение войны. Поэтому ирония Алжира заключается в том, что тактическое мастерство делало конечную победу не более, а менее вероятной, поскольку французские противоповстанцы упорно стремились к полной победе над Фронтом национального освобождения и его вооруженным крылом в виде Национально-освободительной армии.

Вторая ирония в отношении французского тактического мастерства заключалась в том, что оно оказалось растрачиваемым активом, поскольку консолидировало поддержку ФНО, подорвало терпение французского населения, пристыдило и деморализовало французских призывников, осознавших, что они ежедневно воспроизводят в Алжире Орадур-сюр-Глан, эту фирменную резню гражданских лиц во Франции, устроенную эсэсовцами в 1944 году, и радикализовало колониальных военных, готовых во имя победы пожертвовать фундаментальными стандартами прав человека и профессиональной сдержанности, прописанными в законах ведения обычной войны. [56] У французов была доктрина. Проблема заключалась в том, что их представления о колониальном контроле были основаны на нетерпимости, расизме и жестокости. «Малые» войны также считались неограниченными, особенно для офицеров 5-го бюро, которые верили, что ведут guerretotale[181] против организованного и направляемого коммунистами повстанческого движения, в котором трудно отличить друга от врага. По этой причине пытки, тактически применявшиеся в Индокитае, быстро проявились в Алжире как «неограниченное оружие, используемое в тотальной войне для доминирования над населением», — как пишет французский историк Рафаэль Бранш. Они действовали как «предупреждение для всех. Даже слухи (о пытках) служили для распространения их террористического измерения среди населения… (как) постоянное напоминание о французской власти». Пытки были не просто тактикой, а «односторонним выражением политического конфликта». [57] Галюла, тунисский еврей, выросший в Касабланке и воочию наблюдавший, как французы управляют протекторатом, несомненно, это понимал, — и тем не менее, он настаивал на важности гуманного обращения с пленными повстанцами. «На протяжении всей войны наши лагеря для пленных были открыты для внезапных инспекций Международного Красного Креста, отчеты которого были обнародованы публично». Однако правда заключалась в том, что пленных — повстанцев или кого-либо еще — регулярно пытали, чтобы выудить сведения, которые французам не удавалось получить более тонкими методами. Сто девяносто восемь сторонников ФНО были гильотинированы в результате эскалации насилия, которая привела непосредственно к «Битве за город Алжир», в основном потому, что армия настаивала на том, что Фронт — это преступники, заслуживающие казни, а политические лидеры Четвертой республики оказались слишком бесхребетными, чтобы противостоять им. Бесчисленное множество других, таких как Бен М’Хиди, просто исчезли. В пропорциональном отношении к численности населения число погибших мусульман во время восьмилетней необъявленной войны