Большая игра - Питер Хопкирк

объединению против русских. Также ему следовало убедить их в насущной необходимости отмены рабства и в осуществлении иных «человеколюбивых реформ», чтобы устранить любой предлог для российского вторжения. Но ни в коем случае не следовало предлагать ханам защиту Великобритании или помощь против России.

3 сентября 1840 года Конолли выехал из Кабула в Хиву, намереваясь, пусть его полномочия существенно урезали, изменить ход истории в Центральной Азии. Сопровождать Конолли намеревался Генри Роулинсон, но в последний миг того отозвали в Афганистан (как выяснилось, этот приказ спас ему жизнь). Путешествие до Хивы протекало без осложнений, а в Хиве Конолли радушно принял местный хан, крайне расположенный к британцам после недавних визитов Эббота и Шекспира. Правда, туманные рассуждения Конолли насчет добровольной центральноазиатской федерации и насчет далеко идущих социальных реформ никакой поддержки не встретили. Хан явно не собирался вступать в какой бы то ни было союз ни с Бухарой, ни с Кокандом. Кроме того, он, освободив христианских рабов, как будто забыл о своих прежних страхах относительно нового вторжения России. Разочарованный Конолли перебрался в Коканд, где его приняли столь же тепло. Но и там он не сумел заинтересовать хана союзом с любым из соседей (между прочим, Коканд готовился как раз воевать с Бухарой).

В полном соответствии с предупреждениями Бернса и многих других, Конолли пока не добился ничего, разве что собрал полезные сведения по текущей политической ситуации в Центральной Азии. У него оставалась всего одна надежда оправдать свою миссию — обеспечить освобождение несчастного Стоддарта. За два месяца пребывания в Коканде Конолли исхитрился наладить связь со Стоддартом, который в ту пору наслаждался краткосрочной относительной свободой. Эмир, писал Стоддарт, не будет возражать против прибытия Конолли в Бухару. «В эти дни, — уточнял он, — расположение эмира ко мне заметно возросло. Полагаю, что с вами здесь обойдутся хорошо». Роковые слова прозвучали. Едва ли Стоддарт понимал, что коварный Насрулла использовал полковника, чтобы заманить в ловушку его коллегу-офицера. Эмир, чьи шпионы следили за всеми передвижениями Конолли, не сомневался в том, что англичанин сговаривался с его заклятыми врагами, ханами Хивы и Коканда, о свержении правителя Бухары.

В октябре 1841 года, несмотря на предостережения обоих ханов держаться подальше от Бухары, Конолли отправился в сторону святого города, лежавшего в 400 милях к юго-западу, чтобы, воспользовавшись своим даром убеждения, уговорить эмира предоставить Стоддарту свободу. Это было безрассудное предприятие, но Конолли, подобно большинству участников Большой игры, не страдал от недостатка авантюризма и мужества. Вдобавок на его решимость воздействовал, похоже, дополнительный фактор, который никак нельзя игнорировать. За несколько месяцев до поездки женщина, на которой Конолли мечтал жениться, предпочла ему другого. Глубоко уязвленный этим обстоятельством, капитан, возможно, совершенно не переживал, вернется он из путешествия или нет. Как бы то ни было, 10 ноября, проехав через Ташкент, чтобы не оказаться в зоне предполагаемых боевых действий назревавшей войны эмира с соседом, Конолли прибыл в Бухару.

Стоддарт, за месяцы неволи изрядно исхудавший, встретил капитана с нескрываемым восторгом. Эмир обращался со вновь прибывшим британцем вежливо, но вскоре его настроение начало меняться. Судя по всему, это было связано с напрасными ожиданиями получить ответ на дружественное письмо, которое он месяцем ранее отправил королеве Виктории. Отсутствие ответа он истолковал то ли как преднамеренное оскорбление, из-за которого эмир потерял лицо перед приближенными, то ли как свидетельство, что Стоддарт и Конолли, якобы говорившие от имени королевы, на самом деле самозванцы и шпионы. Ничуть не улучшило настроение эмира послание лорда Пальмерстона (о котором Насрулла, естественно, никогда не слышал), уведомлявшее, что его письмо переправили в Калькутту «для дальнейшего рассмотрения». Эмиру, пребывавшему в убеждении, что его владения ничуть не уступают в могуществе Великобритании, это письмо показалось расчетливым унижением. Знай Стоддарт и Конолли, что скоро придет второе послание, на сей раз от генерал-губернатора, они не усомнились бы в том, что начальство их бессовестно предало. В этом послании, требовавшем немедленного освобождения британских подданных, последних характеризовали не как официальных представителей короны, а как частных путешественников. Впрочем, это послание попало в руки Насруллы слишком поздно для того, чтобы причинить им еще больший вред. Их судьбу окончательно решили долетевшие до Бухары из Кабула вести о катастрофе, постигшей англичан в Афганистане.

* * *

Враждебность к англичанам в недавно обретенной шахом Шуджей столице нарастала на протяжении нескольких месяцев, хотя сами европейцы почему-то ничего не замечали. Казалось бы, столь опытные политики, как сэр Уильям Макнахтен и сэр Александр Бернс, должны были разбираться в сердцах и умах афганцев, но отношения между этими двоими вконец испортились. Бернс в письме приятелю охарактеризовал себя как «высокооплачиваемого бездельника», чьи советы никогда не слушает начальник. А Макнахтен в значительной степени утратил интерес к текущим делам, поскольку ему предстояло вскоре покинуть Афганистан и занять лакомую должность губернатора Бомбея (такова была его награда за успешное водружение британской марионетки на афганский трон). Посему он категорически отказывался признавать какие-либо упущения и недоработки. У Бернса, ожидавшего вступления в должность Макнахтена, было совсем немного дел, и он чрезмерно увлекся развлечениями, чтобы вовремя заметить тревожные признаки.

В этом он был не одинок. С самого занятия Кабула двумя годами ранее британцы обустраивались там как дома. Экзотическая обстановка Кабула и бодрящий климат манили сюда с жарких и пыльных равнин Индостана жен и даже детей офицеров английских и индийских войск. Город изобиловал многочисленными забавами, от крикета до концертов, от скачек с препятствиями до катания на коньках, причем к веселью присоединялись и отдельные представители правящей верхушки Афганистана. Многое из происходящего, в особенности распутство и пьянство, вызывало немалое негодование мусульманского духовенства и набожного большинства местного населения. Одновременно предпринимались карательные экспедиции, зачастую кровопролитные, против тех племен, которые отказывались подчиниться Шудже (фактически, конечно, Макнахтену), а другие племена подкупали щедрыми подачками, золотом или «субсидиями», как это официально называлось. 3 ноября 1840 года, понимая, что дальнейшее сопротивление англичанам бесполезно, Дост Мухаммед добровольно сдался Макнахтену и был отправлен в изгнание в Индию. Это событие побудило Макнахтена, жаждавшего поскорее приступить к новым обязанностям в Бомбее, сообщить лорду Окленду, что в Афганистане — далее его собственная, ныне широко известная фраза — «все тихо от Дана до Вирсавии»[86]. С учетом всего этого, отмечал он, обращаясь к своему сотруднику, «нынешнее спокойствие в стране кажется поистине удивительным».

Далеко не все разделяли точку зрения Макнахтена. В числе первых осознал растущую опасность Генри Роулинсон, который было присоединился к путешествию Конолли в Бухару и который теперь служил политическим резидентом в Кандагаре. «Враждебность к