Большая игра - Питер Хопкирк

малейшего желания увидеть, как рабы снова попадут в руки не признающих никаких законов туркмен. Недавняя история, произошедшая несколько месяцев назад на той же самой дороге с Эбботом и его отрядом, напоминала о необходимости вооруженной защиты и предельной бдительности.

Когда выехали из Хивы, караван представлял собой необыкновенное зрелище. «Местность была столь открытой, — писал Шекспир, — что верблюды сгрудились и шли дальше вместе, дети и женщины, ехавшие в корзинах на спинах животных, пели и смеялись, мужчины твердо шагали рядом, и все считали немногие дни, оставшиеся до встречи с соотечественниками». Понятно, что Шекспир был доволен собою: он в одиночку достиг того, чего не смогла добиться тяжеловооруженная русская армия, потерпевшая унизительное и оскорбительное поражение. Его смелость и прямота в переговорах со всемогущим ханом — сами по себе повадки рискованные — позволили добиться успеха там, где Эббот потерпел неудачу. «Освобождение этих бедолаг удивило туркмен до изумления, — отмечал он, — и я скромно надеялся, что наблюдаю зарю новой эры в истории этого народа, а имя Великобритании наконец-то будет произноситься с благоговением и почтением, ибо моя страна положила предел этому бесчеловечному обычаю и цивилизовала туркмен, на протяжении столетий бывших бичом Центральной Азии». Казалось, Шекспир совсем забыл — в отличие от хана, — что хивинцы по-прежнему удерживают в своих руках гораздо более многочисленных, хоть и менее ценных, рабов-персов.

Когда караван приблизился к русской крепости Александровск, Шекспир выслал вперед одного из бывших рабов с написанным по-английски письмом, чтобы предупредить коменданта. Сначала гонца, как было и с Эбботом, соотечественники из крепости приняли подозрительно, опасаясь ловушки. Кроме того, они не совсем поняли письмо Шекспира, ибо известие об освобождении ханом всех русских рабов было, как отмечал английский офицер, «слишком удивительным, чтобы в него мгновенно поверить». Русскому гарнизону понадобился целый вечер, чтобы разобраться со своими подозрениями. Впрочем, страх перед предательством был свойственен не одним только русским. Когда отряд приблизился к крепости на шесть миль, хивинский конвой и погонщики верблюдов отказались двигаться дальше из страха быть захваченными в плен русскими войсками. Они утверждали, что и без того, сопровождая караван, нарушили приказы хана. Правда, до крепости оставалось чересчур далеко для того, чтобы маленькие дети могли пройти этот путь самостоятельно, а многие взрослые везли с собой скарб, который невозможно было унести на себе. В итоге запуганные погонщики согласились выделить на последний этап пути двадцать животных, а сами решили дожидаться их возвращения на безопасном расстоянии.

Рабы достигли Александровска и окончательно обрели свободу. Их встреча, вспоминал Шекспир, вылилась в необычайно живописную картину. «Почтенный комендант, — писал он, — был преисполнен благодарности» и даже выдал англичанину официальную расписку за спасенных рабов, в которой говорилось: «Они всей душой благодарят вас как отца и благодетеля». В тот вечер в письме к сестре Шекспир с торжеством отмечал, что «не потерял ни одной лошади и ни единого верблюда». На следующий вечер русские устроили в его честь прием, на котором пили за здоровье королевы Виктории и царя Николая, а также за здоровье английского гостя. Спутники Шекспира были немало напуганы торжественной стрельбой из пушек и приветственными возгласами, не говоря уже о потреблении спиртного. Все они, будучи правоверными мусульманами, изумлялись обычаям неверных, с которыми в Александровске им довелось столкнуться впервые.

На следующий день после прибытия один погонщик в ужасе прибежал к Шекспиру. Он только что видел, как русские солдаты кормили своих собак — нечистых животных для мусульман, — и решил, что псов откармливают для употребления в пищу. «Еще была женщина, — сказал он Шекспиру, — с открытыми лицом и шеей. Хуже того, у нее были голые ноги, и я видел их до коленей!» Прочие мусульмане заглянули также в гарнизонную часовню. «Они поклоняются идолам! — восклицал погонщик. — Я это видел. Все мы это видели». Со словами: «Грехи мои, грехи мои», он испросил разрешения без промедления отправиться обратно в Герат с донесениями для Тодда. На следующий день сопровождаемые заверениями в вечной дружбе погонщики и спутники лейтенанта отправились в долгий путь домой. «Никогда у меня не было более преданных слуг», — записал Шекспир в дневнике.

Удалось найти три судна, на которых Шекспира и прочих должны были доставить вдоль берега до того места, откуда им предстояло продолжить свой путь до Оренбурга по суше. Там сбривший бороду и переодевшийся в европейский костюм Шекспир был тепло принят генералом Перовским, который от души его поблагодарил и немедленно велел освободить 600 хивинцев, содержавшихся в Оренбурге и Астрахани. Не собираясь упускать такую возможность, Шекспир смотрел во все глаза, пытаясь обнаружить какие-либо признаки подготовки нового русского похода на Хиву. Он с облегчением отмечал, что ничего подобного не видно, хотя хозяева позаботились, чтобы за время своего пребывания в Оренбурге он узрел как можно меньше подробностей военного значения. 3 ноября 1840 года, через шесть месяцев после отъезда из Герата, Шекспир по пути в Лондон прибыл в Санкт-Петербург. Там его официально принял царь Николай, который прилюдно поблагодарил лейтенанта за предпринятое с немалым риском для собственной жизни освобождение столь большого числа русских подданных из рук захватчиков-язычников. Впрочем, при дворе судачили, что на самом деле царь пришел в бешенство от поступка молодого английского офицера, о котором никто не просил, но который прославил «этого хлыща». Как и надеялись начальники Шекспира, этот ход лишал, по сути, Санкт-Петербург какого бы то ни было предлога для нового наступления на Хиву. А ведь именно ее многие английские и русские стратеги рассматривали как один из главных краеугольных камней на пути в Индию.

* * *

Нет ничего удивительного в том, что русские историки — как царские, так и советские, игнорировали роль Эббота и Шекспира в освобождении хивинских рабов. Их освобождение приписывалось исключительно страху хана перед русской военной мощью и испугом от известия о первом походе. При этом русские историки отнюдь не обходили фигуры Эббота и Шекспира молчанием. Обоих называли английскими шпионами, направленными в Центральную Азию для реализации грандиозного плана по установлению владычества Великобритании за счет задуманного ослабления влияния России. По мнению Н. А. Халфина[81], ведущего советского специалиста по эпохе Большой игры, афганский город Герат был в то время «гнездом британских агентов». Он, утверждает Халфин, «превратился в важнейший центр британской подрывной деятельности на Среднем Востоке»[82], где широкая сеть британских военно-политических резидентур собирала разведывательные данные и координировала деятельность британских агентов. Конечно, в этом есть известная доля правды, хотя, по Халфину, британцы в Центральной Азии действовали куда организованнее, чем было на самом деле. Макнахтен, Бернс, Тодд и другие