Большая игра - Питер Хопкирк

Некоторые соотечественники винили в случившемся самого Стоддарта, человека высокомерного и не склонного щадить чувства других, но это обстоятельство едва ли оправдывает поведение Насруллы. В отличие от Бернса, Поттинджера и Роулинсона, Стоддарт не успел изучить правила льстивого раболепия восточной дипломатии. Как выразился его собрат-офицер: «Стоддарт был простым солдатом, человеком недюжинной храбрости и прямоты. Для наступления или защиты крепости никого лучше было не найти. Но для дипломатической миссии он был менее приспособлен и оказался не готов к ее особенностям». Действительно, немалую часть ответственности за его судьбу должны были бы разделить те, кто выбрал полковника для столь деликатной миссии — прежде всего, сэр Джон Макнил из Тегерана, ветеран Большой игры, отменно разбиравшийся в строгом этикете Востока.

Стоддарт избавился от ужасов «Черной дыры» и наслаждался относительным уютом домашнего ареста, однако в остальном у него не было оснований радоваться жизни. Единственной надеждой на освобождение виделась ему британская спасательная экспедиция из Кабула; об этом можно судить по письмам, которые он ухитрялся тайно переправлять своему семейству в Англии. «Мое освобождение, — писал он, — вряд ли состоится, пока наши войска не приблизятся к Бухаре». Но шел месяц за месяцем, а никаких признаков спасательной операции не наблюдалось; должно быть, Стоддарт нередко впадал в отчаяние. Однажды мужество ему изменило — в ту пору, когда его держали в «Черной дыре». Местный палач спустился в яму по веревке и поведал, что ему приказали казнить полковника, если тот не примет ислам. Стоддарт согласился, спасая свою жизнь, но, когда его извлекли из ямы и передали на попечение начальника полиции, стал заявлять, что «вероотступничество» было вынужденным и состоялось под угрозой насилия.

Что касается эмира, тот не раз изъявлял намерение вступить в союз с англичанами против русских и даже вел переписку по этому поводу с Макнахтеном в Кабуле, тем самым опосредованно воодушевляя Стоддарта. Правда, стоило эмиру узнать о провале похода русских на Хиву, он сразу же утратил всякий интерес к сотрудничеству с Великобританией. Кроме того, он жаловался, что обещания британцев лишены «мутлиб» (содержательности) и не воплощаются в жизнь. Когда эмир уверился в том, что британцы не намерены отправлять в Бухару экспедицию для освобождения Стоддарта, положение пленника вновь ухудшилось. Дважды его бросали в тюрьму, пускай обошлось и без возвращения в яму. Несмотря на ухудшение здоровья полковника, из письма домой, переданного по случаю, явствует, что мужество Стоддарта не покидало. Он надеялся, что Насрулла наконец поймет: Великобритания — его лучшая защита против России, которая рано или поздно обратит внимание на Бухару. Оставаясь в городе, утверждал Стоддарт, он сумеет обеспечить начало переговоров и, быть может, убедит эмира освободить рабов — повторив достижение Шекспира в Хиве (новости об этом как раз дошли до Бухары).

Между тем чиновники в Лондоне и Калькутте старались понять, как освободить британского посланника из чудовищной хватки эмира. Исходно Макнахтен предполагал отправить в Бухару карательный отряд из Кабула, но генерал-губернатор лорд Окленд возражал против дальнейшего продвижения британских сил в глубь Центральной Азии. Кроме того, в Афганистане нарастала неприязнь к самим британцам и к их ставленнику Шудже, так что Макнахтену требовались все наличные воинские части, чтобы предотвратить ухудшение обстановки. Кабинет министров в Лондоне тоже не стремился к новым авантюрам в Азии, поскольку у империи хватало иных забот по всему миру. Помимо операции в Афганистане уже второй год велась первая из череды опиумных войн в Китае[85], а ближе к дому назревали серьезные неприятности с Францией и Соединенными Штатами Америки. Непростое положение, в котором оказался английский офицер сравнительно невысокого чина в отдаленном городе Центральной Азии, занимало низкое место в списке приоритетов Пальмерстона, пускай дипломатические усилия (увы, тщетные) по освобождению полковника продолжали предприниматься, при посредничестве Турции и других стран.

Друзья Стоддарта возмущались тем, что британское правительство попросту бросило полковника на произвол жестокого тирана. Сообщения о том, что Стоддарту пришлось отказаться от христианства и принять ислам, вызвали всеобщий гнев. Но все призывы к решительным действиям оставались без внимания, и накануне зимы 1841 года — третьей зимы Стоддарта в плену у Насруллы — шансы на освобождение полковника выглядели неутешительными. Однако в ноябре того года произошло событие, оживившее надежду: в Бухару с одиночной спасательной миссией отправился британский офицер и ветеран Большой игры капитан Артур Конолли.

* * *

Конолли путешествовал по Центральной Азии по официальному заданию правительства. Сам он давно мечтал помирить и объединить под британским покровительством три враждующих туркестанских ханства — Хиву, Бухару и Коканд. Он был уверен, что подобное соглашение не только утвердит в этих варварских краях христианскую цивилизацию, но и послужит, вместе с дружественным Афганистаном, надежной защитой от российского вторжения в северную Индию. Полная отмена рабства в Туркестане устранила бы предлоги для вмешательства Санкт-Петербурга. На первый взгляд идея казалась привлекательной, и у Конолли нашлось немало сторонников, особенно в Лондоне, где лишь немногие могли похвастаться реальным пониманием центральноазиатской политики. Члены Управляющего совета восторгались планами по открытию реки Окс для парового судоходства. Это не только позволило бы приобщить туземцев к благам христианства, но и сулило новые рынки сбыта для английских товаров.

Впрочем, нашлись и те, кто яростно оспаривал грандиозный проект Конолли. Среди них был сэр Александр Бернс. По собственному опыту общения с азиатскими владыками он не видел возможностей какого бы то ни было союза между тремя несговорчивыми соседями. Даже будь договор подписан, неужели, спрашивал Бернс, «Великобритания должна обеспечивать безопасность варварских орд в тысячах миль от своих границ?» В конечном счете, как настаивал Бернс, Россию в Центральной Азии способен унять сам Лондон, оказывающий силовое давление на Санкт-Петербург, а вовсе не шаткие союзы с капризными и ненадежными ханами. Бернс принадлежал к «наступательной» школе, но «ястребиного» в нем все-таки было меньше, чем принято считать, и он полагал, что английского присутствия в Афганистане вполне достаточно.

Однако Конолли было не так-то просто остановить. Используя свой немалый дар убеждения, он постепенно опровергал все возражения. Сначала генерал-губернатор лорд Окленд медлил с выдачей разрешения на вылазку, справедливо полагая, что трагедия в Хиве устранила всякую непосредственную российскую угрозу. Лорд не видел никакого смысла в дальнейшем вмешательстве в дела ханов и в действиях, способных спровоцировать Санкт-Петербург на возмездие. Но под сильным давлением из Лондона — и по настойчивым призывам Макнахтена из Кабула — он все же одобрил план Конолли — правда, с одним важным условием. Конолли поручалось побуждать все три ханства к забвению былых противоречий и к