Лесная избушка Анатолия Онегова - Анатолий Николаевич Грешневиков

Я нигде не был (так что корм для рыб пока только в твоём заказе). С неделю сижу дома на больничном листе, откуда-то подцепил какую-то заразу, видимо, жизнь в чистоте к боям с инфекциями не готовит. Кашляю, как в детстве в голодной Москве от туберкулеза.

Вот пока и всё.

Гарьке написал письмо по части книги в «Советской России» о «Школе юннатов».

Новостей никаких, кроме той, что закон о земле и печати опять куда-то переносится.

Поклон семье.

Твой А. Онегов.

16 ноября 1989 года.

Был в кругу учеников-единомышленников у Онегова ещё один писатель, подвижник и защитник природы Александр Шпиякин, которого он мечтал поселить на борисоглебской земле. В отличие от Королькова, тот много раз приезжал ко мне погостить, побродить по лесам, пообщаться с местными творческими людьми. Так как я любил в выходные вместе с семьей выезжать в дальние лесные деревушки на велосипеде, то брал с собой и Шпиякина. Ему нравились мои беседы с печниками, резчиками по дереву, кузнецами, вышивальщицами, пастухами, гончарами, гармонистами, балалаечниками. Вся его тетрадь после поездок была исписана, как, впрочем, и моя, секретами мастеров, впечатлениями от их рассказов. В гостях у лесника Гонобоблева Шпиякин был так потрясен увиденным – когда старик открывал утром ворота двора и выпускал на дневную охоту и прогулки семью прижившихся у него ласточек, что тотчас написал о нём очерк. Я опубликовал его в своей районной газете, и с того момента началось его бурное сотрудничество со мной.

Онегов был рад завязавшимся между нами дружеским отношениям. Как и он, я считал Шпиякина глубоким художником, но не мастером слова. Ему было дано видеть то, на что другие бы внимания не обратили, подмечать редкие детали, создавать диалоги. Однако со стилистикой, мягко говоря, он не дружил. Если у Королькова каждое предложение было выверено, отточено, а язык избегал штампов, то Шпиякин писал особенным, неряшливым, трескучим языком. И пусть в рассказе чувствовалось напряжение мысли, но за голыми фразами терялся образ героя. Когда я по-дружески делал автору замечание, что у него представление о герое плоско, примитивно, то он обижался. Другой особенностью, свойственной творчеству Шпиякина, была скороспелость его произведений. Брать пример с Королькова и переписывать рассказ ему не позволяла то ли лень, то ли гордость. Тот же Корольков часто сомневался в себе, падал духом, бросал написанное, и всё же вновь принимался за то же произведение.

Хорошим примером для творческого роста и критической самооценки в том отрезке времени всегда оставался Анатолий Онегов. У него доставало и такта, и смелости, и мудрости говорить нам всё, что он считал нужным, говорить честно, напрямки, без всякой жалости. Для того же Шпиякина был твердый совет – работать над словом. Доставалась порция критики и мне – за торопливость, за газетную лихость. Крепко поругивал он и поэта Константина Васильева, но в основном не за стихи, в которых порой излишне звучали мотивы упадничества, а за безответственное отношение к своему творчеству и здоровью. Костя был человеком умным и чутким, но алкоголиком, патологическим ленивцем. Помочь матери или бабушке по дому или огороду он считал делом необязательным и ненужным. Попытки Онегова, как и мои, направить талантливого поэта на трезвый, разумный жизненный путь оборачивались провалом, так как он остро воспринимал некую противоестественность труда, его тягость и ненужность, которым противится вся его натура. А вот Корольков, напротив, видел в труде главное предназначение человека. Более того, казалось непостижимым, как ему удавалось в его горьких заграничных обстоятельствах оставаться оживленным и общительным. Наверное, исходя из этих человеческих качеств, Онегов и жаждал именно его переселить на борисоглебскую землю.

Один раз Онегов обмолвился, что надо бы и Шпиякина переманить из Подмосковья в Борисоглеб. Но за этим предложением не последовало никаких действий. Если Королькова он многократно уговаривал и сманивал, даже меня подключил к агитации, то с Александром Шпиякиным этого не было. Парадоксальность фигуры Шпиякина, удивительное сочетание в нём красоты душевной и житейского неустройства, Онегов объяснял простым фактом – он был созерцателем, небожителем. Однако на решение Онегова не добиваться его переезда ко мне на малую родину сыграл другой фактор – отказ Королькова поселиться у нас.

Если бы Корольков решился переехать на борисоглебскую землю, судьба Экологической республики, которую я хотел создать, наверняка, обрела бы реальность. Но создание её натолкнулось на нездоровую атмосферу в районе, в которой невозможно было созидать, творить, открывать для детей чистый островок природоведческого воспитания и образования. Онегов тогда меня понял, и в знак согласия сказал, что есть нравственные и духовные барьеры, через которые можно и нужно вести заблудших чиновников и деятелей культуры, но ни в коем случае нельзя вести детей.

Всё начинается с земли…

Первыми, кто почувствовал начавшийся исход земледельцев из деревень, развал колхозной системы и потерю крестьянского уклада жизни были сами крестьяне. А первым, кто предложил спасительные пути для выживания русских деревень и защиты прав крестьян, был писатель Анатолий Онегов.

В моём родном Борисоглебском районе не найдется ни одного колхоза и совхоза, которые бы он не посетил, не побеседовал бы там с местными жителями. Все эти встречи я организовывал с одной целью – наладить диалог крестьян с писательским активом страны, чтобы услышать из первых уст, что ждет постепенно умирающее сельское хозяйство так называемого Нечерноземья. И мне приходилось быть свидетелем того, что никто, кроме Онегова, не поднимал вопрос ни перед властью, ни перед жителями деревень о создании семейных ферм, о развитии арендного подряда. О губительном строительстве гигантских агрохолдингов тоже первым забеспокоился публично именно он.

Поездки в колхозы и совхозы происходили задолго до того, как в стране на парламентском и правительственном уровнях были приняты законы о развитии частной собственности на землю, программы по зарождению фермерского движения. Сам Онегов ещё только собирался купить в нашем районе домик в деревне, чтобы обосноваться там после карельской тайги, и развести сад, пасеку, огород.

В моих дневниках и записных книжках хранятся многие факты и детали тех злободневных и нашумевших по всей области откровенных бесед писателя с сельчанами. Но мне не обязательно воспроизводить их сейчас полностью, чтобы сохранить достоверность тех событий и впечатлений, достаточно перепечатать свой же очерк «Россия, Русь! Храни себя, храни!», который я опубликовал в районной газете 3 декабря 1985 года. В нём отражена правда тех далеких, впечатлявших меня походов по колхозам и совхозам.

А начать можно с первых газетных строк актуального в то время очерка, то есть с