Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

отравится ядом и пойдет навыворот — никогда Обломов не поклонится идолу лжи, в душе его всегда будет чисто, светло, честно… Это хрустальная, прозрачная душа; таких людей мало; они редки; это перлы в толпе!..» (ч. IV, гл. VIII).

Эту, очевидно, приподнятую характеристику Добролюбов признал неправильною, не соответствующею действительности и опровергает ее так: «Он не поклонится идолу зла! Да ведь почему это? Потому что ему лень встать «с дивана. А стащите его, поставьте на колени перед этим идолом: он не в силах будет встать. Не подкупишь его ничем! Да на что его подкупать-то? На то, чтобы с места сдвинулся? Ну, это действительно трудно. Грязь к нему не пристанет! Да, пока лежит один, так еще ничего: а как придет Тарантьев, Затертый, Иван Матвеич — брр! — какая отвратительная гадость начинается около Обломова…» (Соч. Н. А. Добролюбова, т. II, с. 503)2. Здесь приходится возразить знаменитому критику, что все эти обвинения опять-таки направлены на обломовщину Обломова, а не на него самого, не на его «я», — и сам обвинитель принужден сказать: «…гадость начинается о_к_о_л_о него» — значит, он виноват лишь в том, что терпит эту гадость, сам же он остается незамаранным… Так же точно отпарируются и другие обвинения, например, что если Обломова поставить на колени перед идолом, он так и останется: «о_н н_е в с_и_л_а_х б_у_д_е_т в_с_т_а_т_ь», говорит Добролюбов, и, на наш взгляд, это лишь указывает все на ту же лень, безволие, обломовщину, но это вовсе не предполагает, что Обломов признал идола и молится ему: его «я» осталось свободно от идолопоклонства.

Обломов подлежит суждению за то, что его действительно хорошее, доброе, чистое «я», его «хрустальная, прозрачная душа» парализована «обломовщиною». И поскольку этот «паралич» простирается не только на волю, но и на мысль, чувства и совесть, постольку характеристика, сделанная Штольцем, представляется не то что ложною, неправильною, а, так сказать, чрезмерною, слишком приподнятою, панегирическою. В ней — тот род неправды, какой свойствен «похвальным надгробным словам» — по пословице: de mortuis aut bene, aut nihil[99]. Добролюбов так и называет эту идеализацию Обломова — «похвальным надгробным словом». По мнению критика, это надгробное слово обращено не столько лично к Илье Ильичу Обломову, сколько к обломовщине, ко всей «старой Обломовке». Слова Штольца: «прощай, старая Обломовка, ты отжила свой век» (т. IV, гл. IX) выражают, по предположению Добролюбова, взгляд самого Гончарова, но критик этого взгляда не разделяет, видя здесь заблуждение и неправду. Он говорит: «Вся Россия, которая прочитала или прочитает Обломова, не согласится с этим. Н_е_т, О_б_л_о_м_о_в_к_а е_с_т_ь н_а_ш_а п_р_я_м_а_я р_о_д_и_н_а, ее владельцы — наши воспитатели, ее триста Захаров всегда готовы к нашим услугам. В к_а_ж_д_о_м и_з н_а_с с_и_д_и_т з_н_а_ч_и_т_е_л_ь_н_а_я ч_а_с_т_ь О_б_л_о_м_о_в_а, и еще рано писать нам надгробное слово3.

Этот взгляд великого критика-публициста, очевидно, опирался на пессимистическом, отрицательном отношении его к нашему национальному характеру, или складу, испорченному всей нашей прошлой историей, в которой крепостное право было не единственною, хотя, может быть, и важнейшею причиной этой порчи. Обломовщина, с этой точки зрения, является уже не только недостатком определенного класса, именно дворян-помещиков, деморализованных крепостным правом, а всей русской нации. «В каждом из нас сидит значительная часть Обломова», — говорит Добролюбов и пишет по пунктам известный обвинительный акт, гласящий: «Если я вижу теперь[100] помещика, толкующего о правах человечества и о необходимости развития личности, — я уже с первых слов его знаю, что это Обломов. Если встречаю чиновника, жалующегося на запутанность и обременительность делопроизводства, он — Обломов… Когда я читаю в журналах либеральные выходки против злоупотреблений и радость о том, что наконец сделано то, чего мы давно желали, — я думаю, что это все пишут из Обломовки. Когда я нахожусь в кружке образованных людей, горячо сочувствующих нуждам человечества и в течение многих лет с неуменьшающимся жаром рассказывающих все те же самые (а иногда и новые) анекдоты о взяточниках, о притеснениях, о беззакониях всякого рода, — я невольно чувствую, что я перенесен в старую Обломовку…» (Соч., II, 501–502)4.

Почему же, однако, все эти люди, эти помещики, чиновники, офицеры, литераторы, интеллигенты и т. д. — Обломовы? в чем их обломовщина? Они — Обломовы потому, что только говорят и ничего не делают, что они даже не знают, как приняться за дело, и если вы им предложите «самое простое средство», «они скажут: да как же это так вдруг?». Наконец, на вопрос — «что же вы намерены делать?» — они вам ответят тем, чем Рудин ответил Наталье: «Что делать? Разумеется, покориться судьбе»… «Больше (заключает Добролюбов) о_т н_и_х в_ы н_и_ч_е_г_о н_е д_о_ж_д_е_т_е_с_ь, п_о_т_о_м_у ч_т_о н_а в_с_е_х н_и_х л_е_ж_и_т п_е_ч_а_т_ь о_б_л_о_м_о_в_щ_и_н_ы» (II, 502)5.

Это, стало быть, уже обломовщина всероссийская, обломовщина — как черта национального психического склада, которою характеризуются (конечно, в разной степени) все классы, все «звания и состояния» на Руси, — черта, присущая русскому человеку, как таковому.

Вот теперь и рассмотрим, в каком смысле и, главное, в каком виде обломовщина может считаться признаком русского национального склада.

4

Во избежание недоразумений изложу сперва, по возможности сжато, свой взгляд на психологию национальности. Он сводится к следующим пунктам:

1) Национальность есть психологическая форма, а не содержание; содержание душевной жизни человека меняется с возрастом, положительное содержание жизни народа (учреждения, понятия, степень развития, идеалы, верования и т. д.) изменяется десятилетиями и столетиями, — национальность же человека и народа остается в своих основных чертах та же самая (кроме, разумеется, случаев денационализации). В одну и ту же национальную форму может быть вложено весьма различное содержание душевных качеств, стремлений, понятий, верований, идеалов: русский по национальности может быть умный и добрый или, наоборот, глупый и злой, — немец по национальности не перестает быть немцем, если он, например, католик, а не протестант или если он социал-демократ, а не прусский шовинист и т. д. и т. д.

2) Тем не менее психологическая форма, известная под именем национальности, не есть нечто неподвижное: как все на свете, она изменяется, но только перемены, в ней совершающиеся, в течение долгого времени остаются незаметными, — их результат обнаруживается по прошествии веков. Гораздо быстрее изменяются классовые психологические формы. Крупная перемена в экономическом, юридическом, политическом положении класса через какие-нибудь два поколения радикально изменяет психологию класса. Так, Обломов, как тип классовый, был уже немыслим в 70-х годах.

3) Национальный уклад до бесконечности варьируется и разнообразится от человека к человеку: всякий русский — по-своему русский, всякий француз — по-своему француз. Национальность есть принадлежность индивидуума (откуда, между прочим, практический вывод: национальные права суть права личности).