Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

помнить, что стремление к практической деятельности обнаруживали не только Рудины и Лаврецкие, но даже Тентетников, по крайней мере в первое время его жизни в деревне. «Настоящие», лучшие люди 40-х годов подлежат упреку только в недостатке стойкости, настойчивости, выдержки в труде вообще, в практической деятельности в особенности. Оставляя в стороне людей исключительных, как Грановский, Герцен, Белинский, мы скажем, что некоторая пассивность натуры, некоторый род умеренной «обломовщины» был присущ большинству идейных или просто хороших людей 40-х годов. Этот род «обломовщины» у иных получал более резкое выражение и переходил в ту душевную вялость и апатию, от которых уже недалеко до полной бездеятельности и безволия Обломова. Переходная ступень от пассивности, от умеренной обломовщины людей 40-х годов до уже патологической обломовщины Ильи Ильича всего лучше представлена фигурами Тентетникова и Платона Платонова.

От лучших людей 40-х годов Илья Ильич Обломов резко отличается тем, что не только не может и не умеет, но и не хочет «действовать». Не говоря уже о какой бы то ни было практической деятельности, ему тягостна даже и та, которая сводится к простому обнаружению его мыслей и чувств. На всем протяжении романа он только два или три раза оживился (не считая, разумеется, разговоров с Ольгой и препирательств с Захаром) и пустился излагать свои «взгляды», «убеждения» и «идеалы»: в споре с литератором Ленкиным (ч. I, гл. II) и в разговорах со Штольцем, о которых будет у нас речь ниже. За вычетом этих случаев, Илья Ильич так усердно скрывает свои мысли, чувства, мечты, что мы бы и не подозревали об их существовании, если бы Гончаров не позаботился засвидетельствовать, что Обломову «доступны были наслаждения высоких помыслов» и т. д. Вообще о «внутренней жизни» Ильи Ильича мы знаем только со слов Гончарова, который, познакомив нас с нею, говорит (в конце VI главы I части): «Никто не знал и не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: все думали, что Обломов так себе, только лежит да кушает на здоровье и что больше от него нечего ждать; что едва ли у него вяжутся и мысли в голове. Так о нем и толковали везде, где его знали».

«Внутреннюю жизнь» Обломова знал только один человек — Штольц.

Если Обломов, в некоторых отношениях, «человек 40-х годов», то мы скажем, что это такой «человек 40-х годов», который обленился и опустился до того, что, в противоположность Тентетникову, даже перестал читать книги, и прежде всего должен быть вместе с Тентетниковым причислен, говоря словами Гоголя, «к семейству тех людей, которых на Руси много, которым имена — увальни, лежебоки, байбаки и тому подобные».

Не лишено значения и то, что Обломову лень читать. «Я у тебя и книг не вижу», — упрекает его Штольц. «Вот книга!» — заметил Обломов, указав на лежавшую на столе книгу. «Что такое? — спросил Штольц, посмотрев книгу. — «Путешествия в Африку». И страница, на которой ты остановился, заплесневела. Ни газеты не видать. Читаешь ли ты газеты?» — «Нет, печать мелка, портит глаза… и нет надобности…» (ч. II, гл. III). В другом месте мы узнаем, что «н_е_е_с_т_е_с_т_в_е_н_н_о и тяжело казалось ему… неумеренное чтение…» и что «с_е_р_ь_е_з_н_о_е ч_т_е_н_и_е е_г_о у_т_о_м_л_я_л_о», — «мыслителям не удалось расшевелить в нем жажду к умозрительным истинам…» (ч. I, гл. VI).

Этою косностью мысли, этой апатией ума Обломов резко отличается от «настоящих» людей 40-х годов. Мы говорили в своем месте о философской жажде, которою они были томимы, об их философских дарованиях, о том, как искали они и умели находить, при помощи то Шеллинга, то Гегеля, объединяющие идеи, о том, как вырабатывали они свое миросозерцание и т. д.

В противоположность им, Илья Ильич Обломов не только не стремится к выработке цельного философского мировоззрения, но, по-видимому, даже и не способен чувствовать необходимость объединяющей идеи. «Голова его представляла сложный архив мертвых дел, лиц, эпох, цифр, религий, н_и_ч_е_м н_е с_в_я_з_а_н_н_ы_х, политико-экономических, математических и других истин, задач, положений и т. п. Это была как будто библиотека, состоящая из одних разрозненных томов по разным частям знаний» (ч. I, гл. VI).

Его образование скудно и хаотично. У него нет «того груза знаний, которые бы могли дать направление вольно гуляющей в голове или праздно дремлющей мысли» (там же).

И опять спросим себя: как же согласовать с этим «волканическую работу пылкой головы»?

Эта «работа» и «пылкость» выражается в необузданной мечтательности Обломова, в игре его воображения. Фантазировать — это единственное излюбленное занятие Ильи Ильича, которому он предается с тем же усердием, с каким лежит на диване в халате и туфлях. Главный предмет его мечты — он сам, его жизнь. Он все «чертит узор своей жизни» (ч. I, гл. VI), находя в ней целый кладезь «премудрости и поэзии». «Изменив службе и обществу, он начал иначе решать задачу существования, вдумывался в свое назначение и, наконец, открыл, что горизонт его деятельности и житья-бытья кроется в нем самом» (там же). В этой «работе мысли», направленной на задачу самоопределения и начертания «узора собственной жизни», различаются две стороны: одна, так сказать, общественная, другая — чисто личная. Первая выражается в обдумывании «нового, свежего, сообразного с потребностями времени плана устройства имения и управления крестьянами». «Он несколько лет неутомимо работает над планом, думает, размышляет и ходя, и лежа; то дополняет, то изменяет разные статьи, то возобновляет в памяти придуманное вчера и забытое ночью; а иногда вдруг, как молния, сверкнет новая, неожиданная мысль, и закипит в голове — и пойдет работа» (там же).

Такая мечтательность была бы не к лицу «настоящему» человеку 40-х годов. Она характерна именно для праздного лежебоки, у которого еще сохранился некоторый запас душевной энергии, находящей себе исход в этой игре «вольно гуляющей в голове или праздно дремлющей мысли». Это — своего рода сны наяву, по-видимому указывающие не только на праздность, но и на некоторую ненормальность душевной жизни.

Принимая в соображение все это, мы приходим ко взгляду на Обломова, как на эпигона или, пожалуй, выродка людей 40-х годов. Эти последние составляли цвет интеллигенции своего времени. Обломов — не только не «цвет», но его, строго говоря, даже трудно причислить к настоящей интеллигенции. В сущности, среда, к которой он наиболее подходит, это — либо патриархальная, полуобразованная среда захолустных помещиков старого времени, либо мещанство того типа, какой изображен в последних главах романа. И сама Обломовка, как она представлена в знаменитом «Сне Обломова», вовсе не принадлежит к числу тех «дворянских гнезд», которые в доброе старое время были истинно-культурными уголками и