Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

рассадниками света, мысли, идей, великодушных чувств и гуманности. Обломовцы, из среды которых вышел Илья Ильич, — не интеллигенция, и сам он — лишь случайный пришлец в образованном мыслящем обществе, откуда его так и тянет, можно сказать, стихийно и инстинктивно тянет к иной среде — попроще, где не ломают головы над мудреными вопросами, где мысль, чувство и воля могут мирно дремать на лоне непосредственности и привычных, традиционных форм вялой и косной жизни.

2

Но самое резкое отличие Обломова от идеалистов 40-х годов — это то, что он крепостник. Те только вырастали на лоне крепостного права (и то не все) и невольно усваивали себе привычки барской избалованности и некоторые — соответственные — замашки. Но они хорошо сознавали и живо чувствовали все зло и безобразие крепостного права, они его отрицали в принципе и нередко отказывались от сопряженных с ним «прав и преимуществ». Илья Ильич — крепостник до мозга костей, крепостник и по привычкам и по убеждению. Он и Захар — величины соотносительные. Один не может вообразить себя без другого.

Илье Ильичу нужен не просто слуга, а именно крепостной слуга, с которым его связуют узы своего рода «симбиоза» — барина и раба. Этот «симбиоз» расследован Гончаровым во всех подробностях, и психология крепостничества разработана им с необыкновенным мастерством. Вспомним, например, великолепную характеристику Захара в VIII главе I части, заканчивающуюся следующим выводом: «…с_т_а_р_и_н_н_а_я с_в_я_з_ь б_ы_л_а н_е_и_с_т_р_е_б_и_м_а м_е_ж_д_у н_и_м_и[98]. Как Илья Ильич не умел ни встать, ни лечь спать, ни быть причесанным и обутым, ни обедать без помощи Захара, так Захар не умел представить себе другого барина, кроме Ильи Ильича, другого существования, как одевать, кормить его, грубить ему, лукавить. Лгать и в то же время внутренно благоговеть перед ним».

В пресловутом плане устройства имения, который Илья Ильич «разрабатывает», и в бесконечных мечтах его о своем житье-бытье в деревне бросается в глаза, между прочим, следующее: о мужиках он думает и фантазирует совсем мало, да и то только с точки зрения интересов и удобств помещика-крепостника. «Он быстро пробежал в уме несколько серьезных, коренных статей об оброке, о запашке, п_р_и_д_у_м_а_л н_о_в_у_ю м_е_р_у, п_о_с_т_р_о_ж_е, п_р_о_т_и_в л_е_н_и и б_р_о_д_я_ж_н_и_ч_е_с_т_в_а к_р_е_с_т_ь_я_н и перешел к устройству собственного житья-бытья в деревне» (ч. I, гл. VIII). Размышления на эту последнюю тему разыгрываются в упоительную мечту о том, как он, приведя имение в порядок и женившись, заживет в деревне помещиком-хлебосолом, в кругу семьи, родных, друзей и жизнь будет нескончаемым, неомрачаемым праздником, — «будет вечное веселье, сладкая еда да сладкая лень…» (I, VIII). От всех деталей картины, от всех подробностей идиллии так и разит закоренелым крепостничеством. Тут и «праздная дворня» у ворот, и «девки играют в горелки», и «Захар, произведенный в мажордомы»…

Закоренелое крепостничество Обломова ярко обнаружено в знаменитой сцене с Захаром (в той же главе I, VIII). Дело, как известно, идет о переезде на другую квартиру. Слова Захара, что «другие, мол, не хуже нас, да переезжают, так и нам можно» — задели Илью Ильича за живое. Он и изумлен, и возмущен, и озадачен. «Другие не хуже! — с ужасом повторил Илья Ильич. — Вот ты до чего договорился! Я теперь буду знать, что я для тебя все равно, что «другой»… «Обломов долго не мог успокоиться: он ложился, вставал, ходил по комнате и опять ложился. Он в низведении себя Захаром до степени д_р_у_г_и_х видел нарушение прав своих на исключительное предпочтение Захаром особы барина всем и каждому». После долгих размышлений о продерзости Захара Илья Ильич опять зовет его — и начинается великолепный диалог, в котором Илья Ильич донимает Захара жалкими словами. Здесь оба, каждый по-своему, обнаруживаются как неисправимые крепостники: Обломов — как барин, Захар — как раб. Великолепно здесь в особенности то место, где Обломов объясняет разницу между ним, Ильей Ильичом, и «другим». «Что такое другой?» — спрашивает он и отвечает: — «Д_р_у_г_о_й есть такой человек, который сам себе сапоги чистит, одевается сам, х_о_т_ь и_н_о_г_д_а и б_а_р_и_н_о_м с_м_о_т_р_и_т, д_а в_р_е_т, о_н и н_е з_н_а_е_т, ч_т_о т_а_к_о_е п_р_и_с_л_у_г_а…». «Я другой! Д_а р_а_з_в_е я м_е_ч_у_с_ь, р_а_з_в_е р_а_б_о_т_а_ю… Кажется, подать, сделать — есть кому! Я ни р_а_з_у н_е н_а_т_я_н_у_л с_е_б_е ч_у_л_о_к н_а н_о_г_и, к_а_к ж_и_ву, с_л_а_в_а Б_о_г_у! Стану ли я беспокоиться? Из-за чего мне? И кому я это говорю? Н_е т_ы л_и с д_е_т_с_т_в_а х_о_д_и_л з_а м_н_о_ю_? Т_ы в_с_е э_т_о з_н_а_е_ш_ь в_и_д_е_л, ч_т_о я в_о_с_п_и_т_а_н н_е_ж_н_о, ч_т_о и н_и х_о_л_о_д_а, н_и г_о_л_о_д_а н_и_к_о_г_д_а н_е т_е_р_п_е_л, н_у_ж_д_ы н_е з_н_а_л, х_л_е_б_а с_е_б_е н_е з_а_р_а_б_а_т_ы_в_а_л и в_о_о_б_щ_е ч_е_р_н_ы_м д_е_л_о_м н_е з_а_н_и_м_а_л_с_я. Так как же это у тебя достало духу равнять меня с другими?» Илья Ильич, в заключение, упрекая Захара в неблагодарности, напоминает о благодеяниях, которые он расточает своим крепостным: он денно и нощно заботится о них, все ломает голову, как бы их получше устроить. «Я (говорит он) думаю все крепкую думу, чтоб крестьяне не терпели ни в чем нужды, чтоб не позавидовали чужим, чтоб не плакались на меня господу Богу на Страшном суде, а молились бы да поминали меня добром. Неблагодарные!..» Здесь Илья Ильич, несомненно, приврал: его бесконечные размышления об устройстве имения, как мы видели выше, имели совсем другой характер и другое направление. Но он приврал, так сказать, чистосердечно. Он — добрый барин, мухи не обидит, и в данную патетическую минуту ему кажется, что, когда он мечтает о своем будущем житье-бытье в деревне и рисует в воображении известную нам идиллию, он будто бы радеет преимущественно о мужиках. Тут, пожалуй, есть и своего рода «логика»: раз дана «и_д_и_л_л_и_я», — крестьяне, само собой разумеется, благоденствуют, чему, конечно, способствуют и проектированные строгие меры против лени и бродяжничества. В невольном лганье сказался типичный крепостник — из числа тех, которые не могли пережить день 19 февраля 1861 года и либо сходили с ума от изумления, либо умирали от огорчения. Илья Ильич Обломов, можно думать, не пережил бы «катастрофы». Он — крепостник не только по унаследованным привычкам, по воспитанию, но также и по убеждениям, и эти его убеждения весьма близки к тем, которые возвестил миру Гоголь в «Выбранных местах из переписки с друзьями». Так, например, на совет Штольца завести школу в деревне он отвечает: «Н_е р_а_н_о л_и? Г_р_а_м_о_т_н_о_с_т_ь в_р_е_д_н_а м_у_ж_и_к_у; в_ы_у_ч_и е_г_о, — т_а_к о_н, п_о_ж_а_л_у_й, и п_а_х_а_т_ь н_е с_т_а_н_е_т» (ч. II, гл. III). Ему свойственно и столь характерное для дворян-помещиков крепостной эпохи презрение к труду и к трудящимся классам. Это ярко сказалось в