Российские солдаты-мусульмане в германском плену в годы Первой мировой войны (1914–1920) - Искандер Аязович Гилязов

в Военное министерство с просьбой организовать для хорошо владеющих немецким языком 4–5 татарских учителей экскурсию в сельские и городские профессиональные училища. Он выразил желание, чтобы экскурсией руководил ректор Берндт, который был хорошо знаком с работой училищ и сотрудничал с учителями в Вайнбергском лагере. Из Военного министерства сообщили, что намерение Г. Идриси должно быть одобрено. Была ли проведена эта экскурсия — неизвестно.

В данном конкретном случае для нас важно будет посмотреть на ещё один источник — впечатления об указанной экскурсии одного из её участников — Ахмедкарима Бикташа, который записал свои впечатления от увиденного 8 сентября 1918 г.[710]Автор — один из учителей, который, как он сам сообщает, до войны преподавал в школе.

Интересно провести сравнение того отчёта, который представил Г. Идриси как организатор экскурсии в СИпВ и Военное министерство, т. е. с чётким представлением, кто будет читать этот отчёт, и впечатлений непосредственного участника, который записал их без адреса, судя по всему, без намерения куда-либо отправить, а просто на память. Акцент у Г. Идриси сделан на максимальное восхваление немецких школ, на впечатление, которое они произвели на татарских учителей, и на положительный эффект экскурсии. А. Бикташ восхищается всем новым, что он здесь увидел, и пытается примерить немецкий педагогический опыт к условиям татарских школ в России.

Собственно, фактическая канва обоих документов не различается — в том и другом источнике упоминаются те же школы, те же лица, с которыми общались участники экскурсии. Похоже в них также и то, что в тексте постоянно присутствует элемент сравнения — немецкие школы сравниваются с татарскими школами в России по разным показателям.

Но в описании А. Бикташа намного больше чувств, эмоций, в первую очередь, сожалений и, можно даже сказать, грусти. Приведём некоторые примеры из источника.

«Мы посетили немецкие школы, и наше трёхдневное путешествие оставило такой глубокий след в душе, я полностью под впечатлением от увиденного», — этими словами начинается текст. Два фактора можно выделить из впечатлений татарского учителя: 1) внешний вид немецких школ, учителей и учеников, оснащённость необходимыми средствами; 2) содержание педагогического процесса, педагогические методы, применявшиеся в немецких школах.

Вот как А. Бикташ описывает первую школу: «Школы со всех сторон благоустроены. Здания большие, внутри очень светло, воздух чистый, здесь в высшей степени уделено внимание красоте, здесь невозможно увидеть пыль, грязь и дурные запахи, которые встречаются в наших школах. В просторном помещении обучаются не сто детей, как у нас, а только 25–30, с каждым вздохом они вдыхают свежий воздух, и места у них очень удобные». Школа в районе Мариендорф в Берлине ещё более поразила автора: «Я почувствовал себя в другом мире. О Аллах, что же это? Говорят, это начальная школа… Говорят, что здесь учатся дети с 6 до 14 лет… Разве такое возможно? Тогда, вероятно, те, кто после этого обучается в средних и высших школах, вообще, наверное, возносятся к трону самого Аллаха?»

А. Бикташа очень удивляет, что даже военные тяготы практически никак не повлияли на оснащение школ и их функционирование, и он сравнивает ситуацию с российской: «В 1914 году в России я работал учителем в подготовительных классах татарских школ. Но плохое влияние этой жестокой войны на школы и учеников было сразу заметно. Дух детей упал, мышление сузилось, какая-то страшная, подавляющая сила победила их: они стали похожи на сломленных людей, стоящих перед лицом трагедии, и даже несложная задача так сильно влияла на них, и у них на глазах появлялись слёзы».

Военнопленные, присутствовавшие на самых разных уроках, обращали внимание на методику их проведения и техническое оснащение: «растения у нас изучаются только по книгам, на уроках зоологии ученики видят только рисунки, а здесь — фотографии, плакаты, или же самих животных, а на физике у нас всё оборудование — это несколько стеклянных трубочек и резиновых шлангов…». Отличия были налицо и на уроках рисования, пения, ремесла, физкультуры. Практически каждый урок производил на А. Бикташа сильное впечатление. Когда пришло время покинуть немецкие школы, «я обернулся назад, перед моими глазами вновь встали талантливые учителя, эти классы, прекрасное воспитание, получаемое учениками, специально выделенные для пения или отдыха помещения, проводимые там уроки пения и гимнастики. Позднее я тысячу раз пожалел, что не смог быть учителем в таких школах или не получал прекрасное образование в них в качестве ученика, и всё же я чувствую себя счастливым, что хотя бы раз в жизни увидел эти школы и от души радуюсь этому».

Проведение таких показательных экскурсий в конце войны (речь идёт о сентябре 1918 г.) объясняется скорее всего тем, что в Германии задумывались о будущем, о распространении немецкого влияния в других странах, в том числе и в России, понимая, что вскоре военнопленные должны будут вернуться домой. И, надо полагать, в определённой степени такая цель достигалась. А. Бикташ в конце своих заметок-воспоминаний отметил, например: «Теперь я уверен в том, что опыт, который я приобрёл во время этого путешествия, поможет мне добиться на родине больших полезных результатов».

Культурные мероприятия в лагере как элемент пропагандистской работы

В пропагандистских лагерях, как уже упоминалось, имелась довольно богатая библиотека и другие возможности для удовлетворения духовно-культурных потребностей военнопленных которые, естественно, служили целям пропаганды.

Для проведения культурных мероприятий, а также приятного и полезного времяпровождения военнопленных в мусульманских лагерях были организованы капеллы, танцевальные группы и театральные труппы. В Лагере Полумесяца, например, был создан ансамбль музыкальных инструментов, в Вайнбергском лагере была капелла, в 1918 г. татары организовали ансамбль музыкальных инструментов и хор, выступления которых вызвали большой интерес военнопленных[711]. Необходимые инструменты были куплены за счёт Министерства иностранных дел.

Ещё в 1916 г. в Вайнбергском лагере образовалась татарская театральная труппа «Ярдәм» («Помощь»), которая каждую пятницу ставила спектакли[712]. Деятельность труппы не только разнообразила однотонную жизнь военнопленных, но и привлекла к себе интерес со стороны немцев. Весной 1917 г., в связи с отправкой большинства военнопленных на работу, деятельность труппы «Ярдәм» прекратилась. Вскоре активные молодые татары, среди которых были и студенты, обучавшиеся в Берлине, создали новую театральную труппу «Аң» («Сознание»)[713]. Организатором труппы был Каюм Рахманкулов — сын татарского просветителя Габдулманнана Рахманкулова, брат переводчика Султана Рахманкулова (Рахманколый)[714]. По воспоминаниям бывшего военнопленного из Бугульмы Сабира Уразманова, самыми активными участниками спектаклей были Каюм Рахманкулов, Загид Губайдуллин, Хабиб Махбубрахман и Габдрахман Баширов из Казани, Ибрагим Халими из Лаишева, Гайнетдин Гиниятуллин из Мамадыша, Габдулла Урманов из Тамбова, Сабир Уразманов из Бугульмы, (?) Усманов из Самары[715].