Российские солдаты-мусульмане в германском плену в годы Первой мировой войны (1914–1920) - Искандер Аязович Гилязов

Один из бараков в Вайнбергском лагере был приспособлен для проведения спектаклей: там соорудили сцену, было налажено электрическое освещение. Г. Уразманов вспоминал, что немцы приезжали на их спектакли со своими семьями из самого Берлина[716]. Премьерой новой труппы стал спектакль по пьесе Г. Камала «Несчастный парень» в 4 действиях. На премьеру были приглашены комендант и другие гости. Как сообщала газета «Эль-Джихад», зрителям понравился спектакль, после его окончания они долго аплодировали артистам[717]. Далее последовали другие постановки. Эпизоды культурных мероприятий, организованных самими военнопленными, нашли отражение в статье татарского писателя М. Магдеева, основанной на материалах газеты «Татар иле». Он сообщает, в частности, о татарских спектаклях, литературно-музыкальном вечере, празднике Сабантуй, состоявшемся летом 1920 г., куда были приглашены татарские и русские военнопленные из 32 лагерей Германии[718].

Средства, поступавшие от постановок спектаклей, шли на благотворительные нужды, например, на покупку протезов инвалидам, а также на сооружение мраморного монумента в память умерших в плену татар[719]. Как уже отмечалось выше, лагерная комендатура высоко оценила это мероприятие, считая его доказательством высокого интеллектуального потенциала татар[720].

В подобных культурных мероприятиях, о которых в источниках не так много сведений, вырисовывается своя специфика: их проведение для татарских военнопленных было исключительно важным, это удовлетворяло их культурные потребности, являлось в какой-то степени продолжением сложившихся к нач. ХХ в. традиций, в трудных условиях плена своеобразно связывало их с родиной. Немецкая сторона поддерживала проведение культурных мероприятий и видела в них, в первую очередь, средство пропаганды. Но совершенно очевидно, что для агитации они были не только тесны, но и непригодны. Каким-либо образом включить в содержание мероприятий пропагандистские идеи «джихада» или «мощи Германии» было проблематично, разве что в начале или в конце, например, театрального представления военнопленные могли публично благодарить немецкое правительство за поддержку и помощь. Но вписывались ли эти «благодарности» в пропаганду? Скорее всего, нет. Так что культурные мероприятия в лагере, даже признаваясь немецким руководством пропагандистскими, в целом таковыми не являлись.

Для проведения масштабных мероприятий по пропаганде были необходимы значительные финансовые средства. По данным австрийского историка В. Биля, для обоих лагерей до октября 1915 г. ежемесячно перечислялось Министерством иностранных дел около 1500 марок, с ноября того же года — 2225 марок для целей пропаганды; 13 338,40 марки уходило на оплату татарским агитаторам и 3000 марок на обеспечение табаком[721]; им не были учтены при этом расходы на издание газет и изготовление прочих материалов для пропаганды.

Все упомянутые выше впечатляющие мероприятия, естественно, не могли не повлиять на отношение татар к призывам к борьбе за освобождение от русского гнёта и за ислам. Заметное воздействие на военнопленных оказал и Г. Ибрагим. Формированию уважительного, дружественного отношения военнопленных к Германии способствовало также ознакомление с достижениями немцев в области техники, хозяйственной жизни, образования. Но как это отразилось на результатах пропаганды? Что повлияло на отношение военнопленных к «джихаду»? Приняли ли российские мусульмане идею «джихада» под покровительством Германии как путь к освобождению? Ответы на эти и другие вопросы будут даны ниже.

Отношение военнопленных к пропаганде

Наблюдения комендатуры и пропагандистов за поведением военнопленных. Результатом концентрации мусульманских военнопленных в отдельных лагерях и их пропагандистского «перевоспитания» должно было стать добровольное объявление мусульман о своей готовности воевать за Германию и её союзников. Сильное религиозное чувство, которое однозначно играло более значительную роль в личностной самоидентификации российского мусульманина, чем гражданственность, и усилению которого с такой настойчивостью старалась способствовать немецкая пропаганда, должно было, казалось бы, победить и вести военнопленных за «освобождение ислама от угнетателей».

Первоначальные наблюдения пропагандистов за военнопленными позволяли им строить оптимистичные прогнозы о результатах агитации. Мусульман сильно впечатляли такие призывы, как: Мы должны защищать союзников мусульман — Германию и Турцию, которые «хотят освободить нас от всех врагов, предотвращающих развитие нашей культуры и более 300 лет угнетают нас», как было указано выше, во время таких речей у многих наворачивались слёзы на глазах. Опираясь на данное обстоятельство, Х. Козак сделал вывод о том, что дружественное отношение военнопленных к туркам действительно позволяет надеяться на успех. То, что мусульмане «уже принимают предоставленные им привилегии, и у них постепенно формируется благодарственное отношение», по мнению коменданта фон Альт-Штеттенхайма, позволяло положительно оценить отношение военнопленных к пропаганде, и что «спокойное продолжение работы таким способом могло бы привести к хорошим успехам». Он считал, что агитация «внутри лагеря развивается с благоприятным прогрессом, и люди уже не находятся в таком удручающем состоянии, как раньше, их поведение медленно становится более радостным»[722]. Комендант с удовлетворением констатировал, что недавно прошедший месяц Рамазан способствовал усилению «чувства мусульманской солидарности» военнопленных, однако подтверждал эту констатацию несколько прямолинейно и наивно с помощью цифр — число участников пятничной молитвы, по его подсчётам, доходило до 7000, хотя не было ни малейшего давления или принуждения к участию в них.

О том, что татары очень довольны условиями содержания в плену и с восторгом рассказывают о недавно прошедшем Рамазан-байраме, который посетили турецкие и немецкие высокопоставленные лица, свидетельствовал военнопленный Н. Рамазанов, представивший 2 ноября 1915 г. комендатуре Вайнбергского лагеря свои наблюдения и предложения по поводу пропаганды (этот документ уже цитировался выше)[723]. Однако несмотря на все широкомасштабные мероприятия по вербовке так называемых «джихадистов», к октябрю 1915 г. их результаты не могли внушать особого оптимизма. В своём отчёте о состоянии пропаганды от 10 октября 1915 г. Бёлау отмечал «большое недоверие со стороны мусульман»[724]. Сформулированное фон Оппенхаймом[725]основное направление воздействия на российских мусульман — идея национальной самостоятельности — не было разработано, не имело основы. «Вынужденные веками жить под религиозным и национальным гнётом российские мусульмане» должны были стремиться к самостоятельности, которая придёт, как им объясняли, «после победы ислама и его союзников в лице Германии и Австро-Венгрии над христианскими врагами ислама». В качестве «христианских врагов ислама» для российских мусульман назывались русские, и это активно пропагандировалось, например, на страницах газеты «Эль-Джихад». Следовало, как предполагал комендант Бёлау, подводить мусульманскую солидарность к единству с Турцией и вражде с Россией[726]. Однако отсутствие самого главного фактора для убеждения пленных в правильности такой позиции — «национальной ненависти татар к русским», которую был вынужден признать и Бёлау, — затрудняло успешное ведение пропаганды. Причину немногочисленности изъявивших желание участвовать в «джихаде»[727]он видел и в том, что «татары, в большинстве своём из европейской части России и Сибири, не решаются высказать какой-либо самостоятельности». Он вынужден был признать: «только сильное религиозное чувство может заставить некоторых