Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

процессия начинает движение. Впереди выступает длинная вереница женщин с кувшинами на головах. Украшенный караван тянется по городу очень медленно, чтобы все могли его увидеть. Из дверей и окон машут и кричат: «Viva o Senhor do Bomfim!»[124]; старики выносят на улицу неказистые плетеные стульчики, чтобы ничего не пропустить: бразильцы настолько невзыскательны, что любое зрелище для них само по себе праздник. Поскольку шествие длится почти два часа – и всё это время участники несут, не накреняя, кувшины, из которых нельзя пролить ни капли, – мы заранее поехали в церковь, чтобы встретить их там. Но в церкви уже было полно народа. Женщины, мужчины, бесчисленные хохочущие негритята толклись в ожидании праздника, притиснутые друг к дружке; в окнах, в ризнице, на ступенях – всюду, дрожа от предвкушения, маячили пушистые темные головки. Однако – это я понял позже – длительное ожидание у этих легковозбудимых людей только доводит напряжение едва ли не до чувственного наслаждения; и когда первый залп приветственного салюта известил, что внизу, на дороге, из-за поворота показалась голова процессии, последовал такой взрыв ликования, какой мне редко когда доводилось видеть. Черные дети на радостях лупили в ладоши и топали ногами, взрослые кричали: «Viva o Senhor do Bomfim!»; минуту просторное помещение церкви буквально гудело от торжествующего многоголосья. Но процессия была еще далеко. Возбуждение нарастало – это было видно по напряженным лицам – и постепенно переходило в эйфорию. При каждом залпе раздавался новый выкрик: «Viva o Senhor do Bomfim!» – новые рукоплескания и рев, которые становились всё громче и громче: должен признать, что это скопившееся нетерпение, эта сгустившаяся страсть огромной толпы отчасти передались и мне. Всё ближе, ближе… Наконец женщины, двигавшиеся во главе колонны, величественной поступью вошли под своды церкви, чтобы благоговейно возложить к алтарю цветы: сверху я видел, как осанисто шествуют они через толпу под градом криков, а вокруг колеблется плотное море голов, тысячи разверстых в диком вопле губ, с которых срывается один и тот же возглас: «Viva o Senhor do Bomfim! Viva o Senhor do Bomfim!» Сгустившееся ожидание было почти осязаемо, словно огромное черное животное готовилось наброситься на добычу. И вот наконец настал долгожданный момент. С профессиональной напористостью несколько полицейских оттеснили народ от центра церкви, освободив плитку, которую предстояло мыть. Воду из кувшинов – под неумолчный, бурный гвалт ликующей толпы – выплеснули на пол, и первые уборщики взялись за швабры. Всё это в благочестивой, смиренной манере – они еще помнили, что совершают религиозный обряд; прежде чем приступить к работе, они поклонились алтарю и перекрестились. Но остальным тоже уже не терпелось послужить святому, и долго сдерживаться толпа не могла; накал предвосхищения, шум и ликование вогнали собравшихся в настоящий экстаз. И вдруг началось неистовство, будто посреди церкви разбушевались сотни черных чертей. Люди вырывали швабры друг у друга, иногда двое, трое, десятеро метались по церкви, намертво вцепившись в один черенок; те, у кого швабры не было, ложились на пол и терли плитку голыми руками, и каждый, буквально каждый кричал: «Viva o Senhor do Bomfim!»; дети – тоненькими, пронзительными голосками, а у женщин и мужчин это скорее напоминало стон наслаждения. Никогда в жизни я не видел такой дикой массовой истерии. Одна девушка, в обычной жизни наверняка тихая и сдержанная, оторвавшись от своих, вскинула руки вверх; лицо ее было искажено сладострастной судорогой, как у вакханки, и она пронзительно кричала: «Viva o Senhor do Bomfim! Viva o Senhor do Bomfim!», – пока не сорвала голос. Другая от ора и буйства лишилась чувств, и ее вынесли на воздух; тем временем бешеные черти неистово терли, драили и мели, чуть ли не до крови срывая ногти, – и было в этой религиозно-сладострастной чистке что-то настолько захватывающее и заразительное, что, возможно, и я сам, если бы оказался в центре экзальтированной толпы, схватился бы за швабру. Это было, в сущности, первое массовое помешательство, которое я наблюдал, и оно казалось тем невероятнее, что происходило в церкви, без алкоголя, без музыки, без стимуляторов, средь бела дня, под благостно сияющим небом.

Но в этом и заключена тайна Баии: здесь с давних времен религиозное чувство так загадочно переплетено с любострастием, что ожидание или длительное предвкушение повергает людей – в первую очередь негров и метисов – в коллективное исступление. Не случайно Баия – город сandomblé и macumba, в которых древние кровавые африканские ритуалы самым причудливым образом сочетаются с католическим фанатизмом. О макумбе написано много, и каждый иностранец хвастается, что видел «настоящую» благодаря некоему посвященному другу; необычность, чужеродность этих ритуалов, которые негры предусмотрительно скрывают от полиции, придали им статус диковинки и породили псевдоподлинные постановки – подобно тому, как в Индии выступают йоги, нанятые Куком[125] специально для туристов. Макумба, которую я видел, – честно признаюсь – несомненно была постановочной. Проходила она в полночь в лесу; до этого мы полчаса лезли и карабкались по скалам и кустам – труднодоступность должна была усилить иллюзию запретности и загадочности, – и наконец добрались до хижины, где при скудном свете собралась дюжина негров и негритянок. Они ритмично били в литавры и хором тянули одну-единственную мелодию, которая не менялась – не менялась вообще, – и эта монотонность уже сама по себе бередила чувства и возбуждала нетерпение. Потом наступил черед шамана с его плясками и жертвоприношениями; он то и дело прикладывался к крепкому сахарному самогону и жевал табак; танцы и буйство продолжались без конца, так что уже походили на эпилептический припадок; и наконец один из участников рухнул наземь – с онемевшими членами и закатившимися глазами. Я ни на секунду не забывал, что всё это подготовлено и отрепетировано, но тем не менее благодаря танцам, возлияниям, а главное, мрачной, ужасно нервирующей своей монотонностью музыке, в этом спектакле было нечто дурманящее – так же, как и в церкви Сеньора-ду-Бонфина, где наслаждение шумом, экстаз ради экстаза заражали даже самых мирных, тихих людей. Снова та же история: то, что в Бразилии уже отполировано современностью, те истоки, которых уже не найти под слоями европейского влияния, всё первобытное, кровавое и экстатическое, целые утерянные эпохи – здесь, в Баие, еще отдаются таинственными отголосками, и в редких проявлениях можно почувствовать их подспудное присутствие.

В гости к сахару, табаку и какао

В Сан-Паулу я нанес визит кофе – бывшему властелину этой страны, – и мне захотелось повидать и его сородичей, которые обогатили и