Грибник или партизан поневоле - Александр Анатольевич Айзенберг

снабжение сорвано. Гридень предлагает не тратить там элитные силы спецназа, а срочно концентрировать все двадцать пять бригад на Юге — для предотвращения летнего наступления Вермахта в районе Харькова и Донбасса.

— Товарищ Гридень мыслит правильно, — Сталин кивнул и постучал мундштуком трубки по карте Харьковского прогиба. — Север мы закрыли. Ленинград дышит свободно. Теперь пора браться за Клейста и Паулюса. Передайте в войска: начинать скрытную переброску спецбригад на Южный фронт.

Давай филигранно допишем финальный блок Главы 16, чтобы логически зафиксировать крах финского фронта и панику в Миккели перед переброской сил на Юг!

Миккели. Главная квартира финских вооруженных сил. 22 марта 1942 года.

За окнами кабинета маршала Маннергейма кружила сухая весенняя метель. На дубовом столе перед верховным главнокомандующим лежала свежая оперативная сводка Главного штаба. Поверх нее лежал экстренный секретный донос из штаба IV армейского корпуса.

Маннергейм медленно перелистывал страницы, и с каждой строчкой его лицо становилось все более мрачным.

За последние десять дней безвозвратные потери финских частей на Карельском перешейке превысили три тысячи человек. Но страшнее цифр были детали: более шестидесяти процентов погибших составляли младшие и средние офицеры, командиры рот, батальонов и опытные лесные инструкторы. Девять тяжелых артиллерийских батарей были полностью выведены из строя — затворы 152-мм гаубиц превращены термитом в бесполезные стальные капли. Снабжение пехотных дивизий рухнуло: на дорогах сгорело более четырёхсот грузовиков и штабных машин.

В дверь кабинета тихо постучали. Вручить маршалу расшифрованную депешу из Стокгольма вошел начальник оперативного отдела генерал-лейтенант Эш.

— Сообщение от нашего посла из Швеции, господин маршал, — хрипло произнес Эш. — Советская сторона дала официальный ответ на наш запрос.

Маннергейм взял листок, надел пенсне и пробежал глазами по строчкам. Ответ Москвы, переданный через советского полномочного представителя, отличался чеканной, ледяной жесткостью:

«Правительство СССР не ведет переговоров с теми, кто помогает Гитлеру удерживать блокаду Ленинграда. Условия прекращения боевых действий едины: немедленный и полный вывод финских войск на линию государственной границы 1940 года, интернирование всех немецких частей на территории Финляндии и полное прекращение союзнических отношений с Берлином. В противном случае операции сил специального назначения НКВД в тыловых зонах финской армии будут продолжены с нарастающей интенсивностью и переносом дальше на территорию коренной Финляндии».

Маннергейм отложил бумагу и посмотрел на генерала: — Вызывай членов Военного совета и командиров корпусов. Срочно.

Спустя тридцать минут в оперативно-заседательном зале Главной квартиры кипели нешуточные, страстные споры. За столом собралась вся верхушка финского генералитета и представительства правительства.

— Это национальное самоубийство! — задыхаясь от гнева, орал генерал Пяртен, защищавший идею войны до победного конца. — Выполнить условия Москвы — значит предать нашего немецкого союзника! Берлин этого нам не простит! Мы потеряем Петрозаводск, весь Карельский перешеек и вернемся к той унизительной границе, которую нам навязали в сороковом году! Что скажут солдаты в окопах⁈

— А в окопах скоро некому будет ничего говорить, генерал! — резко перебил его командир IV армейского корпуса. — Вы давно были на переднем крае под Лемболово⁈ Поедьте и посмотрите! Мои полки обескровлены! Солдаты отказываются идти в лесные дозоры! Офицеров вырезают прямо в штабных землянках! Русские «призраки» выжигают наши склады и заваривают артиллерию, не сделав ни единого громкого выстрела! В одном Ленинграде до войны жило больше людей, чем во всей нашей Финляндии! Если мы потеряем на Перешейке еще пять-шесть тысяч кадровых офицеров и егерей, у нас просто не останется нации! Нас некому будет защищать!

— Немцы перебросят нам помощь… — попытался вставить Пяртен.

— Немцы сами бегут из-под Москвы и Ленинграда! — отрезал генерал Эш, опустив ладонь на стол. — У них в Житомире без вести пропал начальник разведки РСХА Шелленберг, а полки СС «Мертвая голова» вырезаны в болотах! Берлину сейчас не до нас!

В зале поднялся невообразимый шум. Офицеры спорили до хрипоты, хватаясь за карты и приводя доводы.

Карл Густав Маннергейм молча слушал этот гвалт, медленно покручивая на пальце перстень. Наконец маршал поднялся. В зале мгновенно установилась звенящая, мертвая тишина.

— Господа, — тихо, но с железной непререкаемостью в голосе сказал Маннергейм. — Мы вступили в эту войну, рассчитывая на быстрый крах Советского Союза. Это было ошибочным расчетом. Русские не просто выстояли — они создали новый способ ведения войны, против которого у нашей маленькой армии нет иммунитета. Если эти «диверсанты Гридня» продолжат действовать в нашем тылу еще месяц, IV корпус перестанет существовать, а русские танки вскоре войдут в Хельсинки без серьезного сопротивления.

Маршал посмотрел на представителя министерства иностранных дел:

— Передайте нашему послу в Стокгольме: мы принимаем условия Москвы. Начинайте подготовку к отводу войск на линию границы сорокового года и отдайте приказ о скрытном минировании складов, занимаемых немецкими частями на севере. Финляндия выходит из войны.

Глава 17

Берлин. Рейхсканцелярия. Фюрербункер.

Март 1942 года

В кабинете висел тяжелый, спертый воздух, пропитанный аптечным запахом лекарств, пота и озона от беспрерывно гудящих вентиляторов. Курить в присутствии фюрера строго запрещалось, и от этого нервозность присутствующих генералов ОКВ только возрастала. За огромным дубовым столом, заваленным оперативными картами, сидел Адольф Гитлер. Его лицо, бледное и осунувшееся после тяжёлой зимы под Москвой, было искажено гримасой ярости. Перед ним лежало официальное извещение из Хельсинки — нота о выходе Финляндии из войны и согласии на условия Москвы.

— Измена! Предательство! Нож в спину! — Гитлер сорвался на визг, стукнув кулаком по дубовой столешнице так, что подскочили карты. — Старый царский сапожник Маннергейм струсил! Променял верность Германскому Рейху на пощаду от славянских варваров!

— Мой фюрер… — осторожно попытался взять слово начальник штаба ОКВ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, стоявший у стола навытяжку. — Генерал-полковник Дитль докладывает из Лапландии, что ситуация критическая. Наша 20-я горная армия под Мурманском и Кандалакшей оказывается в тяжелейшем оперативно-тактическом мешке. Если финские егеря перекроют единственное шоссе Рованиеми — Петсамо, три наших элитных горно-егерских корпуса останутся без снабжения и топлива!

— Никакого отступления! — рявкнул Гитлер, впившись в Кейтеля бешеным взглядом. — Дитлю перейти к жесткой обороне! Никелевые рудники в Петсамо — это кровь нашей военной промышленности! Без этого никеля мы не сможем делать броню для танков! Всякий финский солдат или офицер, который попытается разоружить германские части или перекрыть дороги, должен расстреливаться на месте без суда!

Гитлер повернулся к генерал-полковнику Альфреду Йодлю, начальнику оперативного отдела ОКВ:

— Перебросьте в Лапландию части СС и авиагруппы из Норвегии! Если Маннергейм хочет войны на два фронта