Грибник или партизан поневоле - Александр Анатольевич Айзенберг

несколько лет на готовенькое и будут диктовать нам свои условия. А тут — раз! И тыл Вермахта горит дотла, Мюллер и Шелленберг сидят у нас на Лубянке, а немецкие генералы просятся на передовую, только бы не оставаться в лесах.

Он остановился напротив Судоплатова:

— Павел Анатольевич, что у нас по материальным заявкам от Гридня на весеннюю кампанию?

— Ему критически нужны три вещи: компактные рации с батареями, спецвзрыватели с термитом и современные медикаменты. Вражеская медицина и трофейные рации для скрытной связи двадцати бригад не подходят.

Берия хитро прищурился сквозь пенсне:

— Вот и отлично, Иосиф Виссарионович. Рации и медикаменты мы заберем из американских поставок напрямую для партизан, а «Студебекеры» и высокооктановый бензин отдадим фронтовым полкам НКВД и армейской разведке, чтобы подтягивать резервы к линии фронта. Пусть Рузвельт за свой счет обеспечивает снабжение.

Сталин одобрительно качнул головой и затянулся:

— Разумная раскладка, Лаврентий. Напишем Рузвельту, что поставки принимаем с благодарностью. От встречи «Большой тройки» не отказываемся, но предложим провести её осенью — скажем, в Тегеране. Пусть понервничают. А по поводу того, где остановятся наши люди…

Сталин подошел к карте Южного фронта и повернулся к чекистам с жесткой ухмылкой:

— Напишите союзникам, что наши отряды остановятся ровно там, где закончится последний фашистский солдат. А Гридню передайте: пусть продолжает в том же духе. Посмотрим, как запечет немцев, когда на Украине у них начнет гореть каждый немецкий гарнизон.

Глава 16

Заснеженные гранитные скалы, раскидистые вековые сосны под тяжелыми белыми шапками и звенящая, давящая тишина, от которой закладывало уши. На Карельском перешейке финское командование долгое время чувствовало себя абсолютными и незыблемыми хозяевами положения. Финские егеря из элитных батальонов «Сисю», привыкшие к лесной жизни и охоте с раннего детства, методично кошмарили советские передовые дозоры. Они искренне считали, что «русский Иван» в глубоком карельском снегу беспомощен, слеп, неуклюж и обречен на поражение.

Летом и осенью сорок первого года, пользуясь тяжелейшим положением РККА на главных оперативных направлениях, финские дивизии без особого труда продвинулись к старой государственной границе и приблизились вплотную к Ленинграду, упершись в бетонные доты Карельского укрепленного района. Никаких мощных долговременных укреплений вроде прежней «Линии Маннергейма» они на этих рубежах построить еще не успели — да и не считали нужным. Зачем, ведь потом всё это отойдет к ним, русских не станет, а немцам эти места совершенно не нужны. Да и потом воевать с ними никто не будет, они союзники, так зачем тогда укрепления? Русские не имеют сил для продвижения вперед, они и так держат фронт из последних сил. Им не до наступления, так зачем тогда строить дорогостоящую оборону?

Оборона строилась на обычных полевых укреплениях, замаскированных деревоземляных огневых точках, узлах сопротивления, тщательно пристрелянных батареях и глубоких, никем не зафиксированных минных полях. Это было сделано на всякий случай — вдруг русские решат взбрыкнуться.

При этом на участке между Финским заливом и Ладожским озером финны сосредоточили солидный кулак: два армейских корпуса, насчитывавших семь пехотных дивизий и отдельные егерские батальоны. Они мертво перекрыли Карельский перешеек, нависая над Ленинградом с севера.

Но в начале марта 1942 года на Карельский перешеек прибыла особая группа НКВД — пять отрядов сил специального назначения из выпускников «Школы Гридня». Они только что отлично отработали под Ленинградом, сдав таким образом экзамен на профпригодность, и вот теперь они были тут. Семьсот пятьдесят отборных штыков.

Среди бойцов обычных стрелковых полков Ленинградского фронта прибытие этого пополнения мгновенно обросло ползучими, фантастическими слухами. Все видели, как в тыловое селение ночью прибыла эшелонированная колонна. Новые бойцы не заходили в общие землянки, держались особняком, а их снаряжение заставляло бывалых пехотинцев лишь удивленно качать головами. Все в белых маскировочных халатах, с непонятными ременными системами, налокотниками и наколенниками. А вооружение… сплошь одни СВТ и ППШ, да ещё с непонятными утолщениями на стволах самозарядок. Были и мосинки, но все исключительно со снайперскими прицелами и также огромными набалдашниками на дулах, а кроме того у каждого бойца, а не только командира, на ремне была кобура с револьвером. Но больше всего бойцов заинтересовало то, что у новичков было по два ножа: один, как и положено, на поясе, а вот второй… Второй нож в ножнах был хитро подвешен к их странной подвесной системе и находился на груди, с левой стороны. В отличие от обычных бойцов, разведчики сразу подмечали особенности движений и походок новоприбывших, которые с потрохами выдавали в них хорошо подготовленных профессионалов. Впрочем, ещё до этого солдатский телеграф передал, что к ним перебрасывают тех самых диверсантов, которые перед прорывом блокады уничтожили всю осадную артиллерию и авиацию немцев на фронте.

— Слышь, Степан, — шептались в окопе переднего края два бойца 142-й стрелковой дивизии под Лемболово, наблюдая, как из штабного блиндажа выходят молчаливые фигуры в белоснежных маскхалатах. — Это что за орелики такие? Смотри, у каждого на винтовке набалдашник, как скалка, и автоматы у всех нулевые, в масле. И маски белые — лиц вообще не видать, только глаза горят, а понавешено на них всего…

— Это из особого отдела пополнение, — сипло ответил пожилой сержант, набивая махоркой козью ножку. — Наш комбат проболтался, что их сам Берия прислал. Слышал про тех «призраков», что под Ленинградом немецкие тяжёлые гаубицы и аэродромы термитом выжгли? Вот это они и есть. Вчера к нашему майору заходил их старшой — так майор перед ним чуть ли не по струнке стоял! Говорят, они в лес ходят, как к себе в огород, а финнов вообще за людей не считают…

И в среднем трое из каждых десяти бойцов в этих отрядах уже ходили по этой замерзшей, политой сукровицей и кровью земле двухлетней давности. Пограничники, оперативники Особых отделов НКВД, разведчики лыжных батальонов образца тридцать девятого года. Они помнили обмороженные до белых костей пальцы в сорокаградусный мороз, расстрелянные из лесных засад санитарные колонны и изуродованные, обезображенные тела советских бойцов и врачей, попавших в руки финских «шюцкоровцев».

Если к немецким солдатам Вермахта «лешие» относились с сухой, сугубо хирургической прагматичностью профессиональных ликвидаторов, то встреча с финнами на Карельском перешейке носила характер давнего, кровного и неоплаченного долга. В отличие от остальных своих товарищей, привлеченных из центральных округов, эти ветераны были безумно рады снова вернуться в карельские леса. Тогда, в сороковом, выходя из окружений и хороня своих друзей в сугробах, они не смогли сполна отплатить врагу. Но зато сейчас у них