Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Расстройства надежды влекут тяжелые побочные эффекты смирения и фатализма, симптомы аннулирования субъекта (желания), при которых человек живет, воображая или пребывая в полной уверенности, будто его существование не может изменить неподвластного ему «естественного» хода жизни. Такой человек уверен в том, что он изначально детерминирован интересами и силами всемирного масштаба, обладающими иммунитетом против политического действия. Не говоря уже о расстройствах воображения, колонизированного вездесущей индустрией зрелищ[276].

Сториселлинг и волшебство спектакля блокируют персональную игру воображения, которая тесно связана с возможностью представлять свою будущую жизнь с опорой на личные интересы, потребности и ценности. Субъект заботы о себе с расстройством надежды и воображения находится в апатии и растерянности с искаженными представлениями о себе и своем возможном будущем, в оккупации внутренней жизни продающими образами чужого счастья и успеха. Субъект заботы может выбраться из этой оккупированной спектаклем территории через обнаружение способности жить в согласии со своим желанием, что выступает единственным способом «производства смыслов для жизни»[277] с опорой на собственный интерпретативный суверенитет. Но конвертация бремени жизни наугад из магнетической прикованности взгляда к чужим перфомансам в социальных сетях и оценкой себя с опорой на продающие нарративы к нащупыванию того, как строить формы заботы о себе по ту сторону навязанных образов и представлений, требует расколдовывания «чар спектакля» и его порабощения личных фантазий и грез.

Рынок утопических нарративов превращает потребителя возможностей в потребителя иллюзий, грезы и мечты которого порабощены консюмеризмом, а сам он лишен возможности переживать опыт самостоятельно, воображая, какой жизнью хотел бы жить сегодня и в будущем. Время уже застыло в модных трендах, изготовленных по ретротопическим ориентирам создания «нового как забытого старого». Бесконечная череда возникновения нового – всего лишь производство спектакля, укрепляющего успокоенную самопонятливость обыденного толкования. Субъект достижений не может стать субъектом заботы и проявить свое желание, растворяясь в череде продающих образов мнимого будущего, упакованного в сиюминутные модные тренды, вспыхивающие и бесследно исчезающие, чтобы вновь возникнуть и захватить внимание обывателя. Само субъективное проживание времени оккупировано этим суррогатом чужого опыта в ярких картинках, предлагающих то отдых на райских островах, то распаковки новых товаров загипнотизированному зрителю, упускающему возможность жить свою жизнь.

Субъекту заботы предстоит вернуть себе право мечтать и воображать свою жизнь так, как ему вздумается, но для этого придется пережить фрустрацию от неопределенности в выборе следования своему интерпретативному суверенитету. Это потребует отваги и мужества в первоначальном принятии бремени жизни наугад и готовности к творческим экспериментам с выбором инструментов самопомощи на свой страх и риск. Но эти «страх и риск» будут уже проявлением решимости быть собой по ту сторону зависимости от принудительной перформативности с целью вывернуть наизнанку несуществующий внутренний мир в демонстрации проявленности другим.

Группа «Тиккун» в рассуждениях о воображаемой партии утверждает нужду в несоответствии спектаклю. Это специфическое несоответствие нуждается в детальном рассмотрении, потому как деоккупация внутренней жизни и повседневных практик требует определенного когнитивного усилия, в котором осмысление тонких нюансов темы поможет обнаружить еще один ракурс возвращения субъекту заботы права быть и понимать себя самостоятельно. Чтобы осмыслить тему несоответствия, важно понять, что она не имеет отношения к отказу от социальных сетей, просмотра смешных роликов в TikTok, записи видео для ютуб-каналов или демонстрации фото с очередной туристической поездки у себя на страничке в Instagram[278]. Все перечисленное само по себе может быть вполне осознанными действиями субъекта в том или ином варианте, хотя может быть и проявлением власти перформативного диспозитива. Это тонкая грань, и, чтобы ее уловить, нужно прояснить саму суть волшебства спектакля. Вот как ее интерпретирует группа «Тиккун»:

Никогда еще не было запланировано столько празднеств, и никогда еще производимое ими воодушевление не выглядело более лживым, притворным и наигранным. Даже самые непристойные развлечения не могут избавиться от флера грусти[279].

Специфическая форма грусти и другие состояния вроде апатии или сопровождающих выгорающего субъекта достижений разочарований уже обнаруживают, что чары спектакля с его безудержной позитивностью и эйфорией отступают, когда речь заходит о прекарии-должнике или выгоревшем офисном работнике, уставшем курьере или саботирующем переработку айтишнике из модной корпорации. Психополитические инструменты управления внутренней жизнью субъекта достижений вновь и вновь изобретают новые формы сториселлинга ради упаковки в продукт ретритов, медитаций, релаксационных мероприятий для уставших граждан, изыскивают способы креативно донести образы счастливой жизни на некий новый лад, подключая издательские проекты, предлагающие новые нарративы о «борьбе с выгоранием и усталостью», о балансе между работой и жизнью, о генерации «новых смыслов» в условиях тотального хаоса текучей современности. Все эти новые пути на деле оказываются старыми маршрутами бывших историй о счастье и успехе или о медленной жизни и дауншифтинге на побережье океана. Спектакль мутирует и предлагает потребителю иллюзий очередную порцию утопических нарративов для возбуждения надежды на иную жизнь с опорой на старую добрую мотивацию к новым достижениям.

Несоответствие спектаклю обнаруживает себя, и чары рассеиваются, когда кто-то публикует репортаж с Мальдив, реальный отдых на которых, мягко говоря, отличается от той красочной рекламы, которая заставляет грезить о них как столичных, так и провинциальных девушек. Люди массово публикуют отклики на кринжовые и бесполезные курсы, которые обещали «востребованную профессию и высокий доход после трех месяцев обучения». Уставшие от бесконечной гонки бывшие фанаты хастл-культуры ищут иные инструменты самопомощи, которые помогут снизить обороты и начать жить иначе. Эти и другие примеры, несомненно, соседствуют с фанатами залетающих рилсов и их зрителями или тренирующими проявленность адептами секты «свидетелей личного бренда». Все так, но появляется зазор для отказа, в котором возникает пространство для плодотворной скуки и размышления на тему, как жить иначе и заботиться о себе после того, как чарующее волшебство спектакля рассеивается.

Несоответствие спектаклю не требует ухода в лес и отказа от использования соцсетей, получения информации посредством работы с цифровыми технологиями или полнейшей изоляции от всякой презентации в духе «не выходи из комнаты, не совершай ошибку»[280]. Возвращение права на интимную внутреннюю жизнь, не вовлеченную в непрерывное производство и потребление визуального контента, изобретение новых способов самопрезентации и проявление себя в соцсетях, – именно в этом контексте разворачивается становление персональной герменевтики субъекта заботы о себе. Мужественное принятие бремени жизни наугад может раствориться в тревожном беспокойстве от неопределенности личного будущего и зависимости от эмоционального фастфуда и чар спектакля, выступающего культурным транквилизатором в попытках успокоить душевную боль, но может и стать условием для освоения интерпретативного суверенитета, проживания скуки и других болезненных состояний в постепенном освоении персонального стиля существования, с характерной манерой управлять своей