Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

ей, что она совершает «прыжок веры», бросаясь в бездну неизведанного. После этого началась перестройка не только профессиональной, но и других сфер жизни, которые отражали путь наших внутренних изменений в направлении достаточно хорошей жизни.

Говоря о возможности, можно попасть в ловушку рассуждений в духе любителей инфобизнеса, бесконечно читающих свои мантры: «победи свой страх» и «выйди из зоны комфорта» ради «лучшей версии себя». Вся эта ересь не имеет никакого отношения к нарциссическому ажиотажу вокруг ощущения собственного всемогущества и реалий капитализма возможностей, стремящегося в очередной раз развести вас в лотерее и втюхать какой-то продукт в рассрочку. Реальные возможности выводят к горизонту планирования, в котором субъект заботы расстается с фантастическими представлениями о мире и учится различать то, что действительно может быть реализовано, в отличие от очарования фантазмом спектакля с последующими ментальными проблемами.

Брайан Массуми, осмысляя тему виртуального, настаивает на том, что оно относится «сугубо к формообразующему измерению реального»[282]. Оккупация спектаклем темы виртуальной реальности и производство утопических нарративов в капитализме возможностей подвергает девальвации саму идею потенциала как физической характеристики объектов и способности творчески раскрыть то, что действительно может быть раскрыто.

Приведу пример в качестве начальной иллюстрации и подступа к прояснению темы. Со мной недавно приключился казус. Я потерял очки (спойлер: как выяснилось позже – нет). Три дня мы с супругой переживали об утрате любимых очков, которые купили в Стамбуле во время поездки. Это были прикольные дизайнерские очки, в которых при дополнительном реквизите я был похож на героя фильма «Леон». Мы подняли на уши владельцев трех кофеен, в которых, по нашему предположению, очки могли быть забыты. Мы остро переживали потерю, просто потому что вещь была эксклюзивная и очень дорога сердцу. И вот спустя три дня я случайно задел стоявший на проходе зонтик и с удивлением обнаружил, как из-за него выпал футляр с теми самыми очками. История этой мнимой утраты напрямую связана с дальнейшим рассуждением о связи между возможностью и переживанием того, что происходит. Очки были на три дня потеряны, и я с ними уже внутренне попрощался, был расстроен, действительно переживал все то, что переживают в связи с утратой. И потом был невероятно рад, когда пропажа неожиданно обнаружилась.

Сложные отношения между возможным и реальным не ограничиваются только тем, что нечто, кажущееся вероятным, оказывается лишь разыгравшейся фантазией или чрезмерной и необоснованной тревогой о будущем. Здесь целый ряд сложных контекстов, распаковка которых может пролить свет на то, что именно происходит в эпоху текучей современности с человеком, который борется за то, чтобы отвевать право быть субъектом заботы о себе, реализующим свои желания, и перестать быть проектируемым потребителем, которого вновь и вновь разводят на деньги, обещая нечто a priori несбыточное в качестве якобы реально возможного.

Потребитель возможностей, становясь потребителем иллюзий под волшебными чарами спектакля, утрачивает связь с контекстом своей жизни. В период сильного стресса в нас пробуждается магическое мышление, и внутренняя жизнь превращается в поле детских фантазий с верой в чудеса, голоса Вселенной или благословение звезд. Ушлые инфомошенники-скамеры и прочие продавцы воздуха удачно манипулируют сознанием наивного обывателя, обещая неслыханные богатства в обмен на цифры-явки-пароли от банковской карты. В том или ином случае волшебство спектакля очаровывает, заставляя человека разумного отказываться от своей рациональности ради радужных, хотя и откровенно сомнительных перспектив. Когда я говорю о чередовании состояний между потребителем возможностей и риск-менеджеров с низкой способностью к риску, то есть отсутствием каких-либо капиталов, то это не вошедшие в средний класс и слабо адаптированные к гибким быстрым трендам прекарии-должники, застрессованные по самое «не хочу», еле сводящие концы с концами и продолжающие потреблять большими порциями иллюзии. Все иллюзии, в свою очередь, ложатся на благодатную почву сильнейшей негативной нейропластичности с сопровождающим его магическим мышлением. В этом сюрреалистическом пространстве проблематично провести границу между реальным и фантастическим, галлюцинаторным и здравым, тем, что может случиться, и тем, что лишь отражение полубредовых фантазий – своих или кем-то навязанных.

Хаос сторителлинга разрывает эту контекстуальную связь между тем, что есть, и тем, что может быть в будущем. Порабощенное воображение потребителя возможностей лишает способности опираться в проектировании собственной жизни на то, как могут разворачиваться события и как отличить реальные перспективы от очередного потребления иллюзий под позитивные аффирмации «ты можешь все». Нет, никто не может все, и с большей долей вероятности большинство может достаточно мало, и не везде, и не всегда. Ограниченные ресурсы, меняющиеся обстоятельства, вероятные риски в материальном или ментальном плане, обременения в виде обязательств перед другими людьми и множество иных факторов образуют сложную динамичную среду, в которой принятие решений, ведущих к реализации вообразимого ранее и задуманного в качестве цели, оказывается в уже стесненных обстоятельствах, для которых недостаточно просто «поверить в мечту» и «услышать голос доброй Вселенной».

Виртуальное как возможное и вероятное связано с умением отделить собственное восприятие от навязчивых продающих образов, лишенных способности мечтать и осмыслять самостоятельно. Субъект заботы становится креативным дизайнером собственной жизни, освобождаясь от идеологизированной внутренней диктатуры, направляющей жизнь в насильственное самопринуждение к тому, чтобы быть субъектом достижений и представлять свою жизнь так, как это принято у людей, ориентируясь на сториселлинг в их соцсетях. В связи с чем приведу и далее прокомментирую пассаж из текста Массуми, в котором он утверждает связь между виртуальным и актуальным иным образом:

Открывающаяся возможность состоит в том, что вопрос о виртуальном, когда он подобным образом соединяется с вопросом о восприятии, побуждает переосмыслить место абстракции в нашей жизни. Выходит, что нельзя попросту противопоставить абстрактное конкретности опыта или механически встроить его в рамки альтернативы искусственного и настоящего (реального) – как если бы у искусственного не было собственного модуса реальности. Непосредственным предметом становится не эпохальная битва между искусственным и настоящим, но скорее формирующие отношения между виртуальным и тем, что появляется на самом деле (actually). Проблемой становится отношение виртуального к актуальному как тому, что принадлежит восприятию[283].

Привычное словоупотребление «виртуальная реальность» ассоциируется именно с цифровой реальностью, наполненной продающими или иными образами, и с реальностью дополненной, в которой также могут быть представлены креативные достижения гейм-дизайна для любителей пережить особенный опыт, не покидая пространство собственной комнаты. И в том и в другом значении мы имеем дело скорее с отрывом от того, что реально в физическом смысле слова, и видим в виртуальном возможность для различных форм эскапизма, от тапанья хомяка до погружения в мир грез через чтение художественной литературы или в сериальный запой на выходных по случаю выпуска