Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

ли вы перечитывать стоиков вместе с инноваторами из Кремниевой долины или следовать кодексу самурая в духе героя фильма «Пес-призрак: путь самурая», собираетесь ли стать членом христианской или буддийской общины или будете довольствоваться индивидуализированными практиками осознанности, используя приложение на своем смартфоне, захотите разложить карты Таро и узнать свою судьбу с помощью нейропомощника – все это никоим образом не отменяет исходной точки, с которой начинается поиск способов толкования своей жизни у человека, выбравшего путь персональной ответственности в выборе герменевтики и связанного с ней репертуара духовных практик в заботе о себе.

Повседневность текучей современности соткана из микронарративов. В гиперкультурном ландшафте эпохи, начавшейся после краха больших повествований, несмотря на сетования о кризисе повествования и вездесущем сториселлинге, продолжается насыщение инфополя микроидеологиями. Различные старые нарративы и новые модные веяния рождают повестки и способы интерпретации, разворачивается многообразное социальное конструирование реальности, возникают те или иные дискурсивные режимы в политическом или частном контексте. Индивидуальные агенты или сообщества отвечают себе на вопросы, как именно быть, действовать и структурировать время в краткосрочной перспективе в условиях непредсказуемости и гибкой перенастройки всего. В текучей среде разворачивается идеологизация повседневности, где инструменты психополитического управления внутренней жизнью сочетаются со множественностью интерпретаций на основе шума микроповествований, разделяемых теми или иными людьми или сообществами.

Закат эпохи больших повествований, несмотря на растущие нигилизм и циничное отношение ко всякого рода авторитету, не убирает растолкованность повседневной жизни и практик обычных людей. Даже мировые религии, сохраняющие свою власть над многими умами, становятся микроидеологиями с таким же статусом, как и любые иные модные повестки или верования.

Некогда я обнаружил среди не переведенных на русский язык творений Бён-Чхоль Хана лекции по дзен-буддизму и предположил, что его рассуждения о созерцательной жизни, о негативности в смысле апофатического отказа от избыточности опыта насилия позитивностью вскормлены этой традицией. Однако однажды подписчик в моем телеграм-канале просветил меня, прислав ссылку на интервью, где Хан говорит, что он католик. Тут стало многое проясняться в контексте оптики «осмысления кризиса повествования», которую Хан предложил в книге 2023 года. Меня удивляло, что Хан категорически избегает говорить о Лиотаре и постмодернистском взгляде на ситуацию, наверняка у этого избегания есть причины. И вот буквально сегодня, в тот день, когда я писал эти строки, ученица прислала мне размышления психоаналитика Джоша Коэна[292] о Хане, и там было упоминание о специфической меланхолии у немецкого мыслителя.

Писательский голос Хана меланхоличен во фрейдистском смысле – он запечатан внутри собственной скорби[293].

Ирония заключается в том, что такое меланхолическое сетование о кризисе повествования и категорический отказ рассматривать случившееся как то, что происходит в ситуации текучей современности после краха больших повествований, описанных несколько десятилетий назад Лиотаром[294], оказывается вплетено в биографию верующего католика. Хан не хочет принимать реальность, в которой некогда большое повествование, отсылающее к библейскому нарративу, стало одним из множества микронарративов. Это аналогично тому, как не хотят принимать реальность ортодоксальные марксисты, сталкивающиеся с тем, что левая повестка стигматизируется и оказывается всего лишь одним из верований в череде самых разных интерпретаций реальности эпохи текучей современности. Философская оптика Хана пронизана этой ретротопической меланхолией, в которой автор не может отпустить ушедшее и продолжает критиковать настоящее в духе риторики «раньше было лучше». Это сетование в упоенной критике настоящего словно уводит нас в гнетущую ностальгию с горьким привкусом меланхолии. И тут уместно привести слова Фуко из одного его интервью:

Хорошо ощущать ностальгию по отношению к некоторым периодам, лишь бы это было способом поддерживать обдуманные и позитивные отношения с настоящим. Но если ностальгия становится причиной агрессивности и невосприимчивости к настоящему времени, то тогда от нее надо избавляться[295].

Мир текучей современности – повседневность, сотканная из множества интерпретаций и верований. Я понимаю верования в данном контексте в духе философии прагматизма. Кризис легитимации знания, случившийся с крахом больших повествований, задававших метафизическую аксиоматику любым убеждениям в духе классической философии или науки, предложил плюралистическую реальность и культурный релятивизм в качестве единственной честной оценки происходящего, где всякий берущий ответственность за свой интерпретативный суверенитет решительно выбирает тот или иной словарь, понимая произвольность выбора, и готов согласовывать свое поведение с выбранной герменевтикой, однако прекрасно осознает, что другие могут поступить иначе, как и он в будущем. Как-то на одной из конференций, посвященных аналитической философии сознания, Ричард Рорти, чей доклад был последним, предложил всем присутствующим коллегам-докладчикам, излагавшим свои концепции и теории сознания, отказаться от утопической затеи прояснить ответ на вопрос «что же такое сознание?». И просто принять тот факт, что их дебаты – это дебаты о словарях. Нечто подобное происходит, например, в различных сообществах помогающих специалистов. Есть психоаналитики эзотерической направленности, погруженные в штудии семинаров Жака Лакана, есть высокодуховные сторонники юнгианского анализа, есть те, кто пытается сохранить верность достижениям движения антипсихиатрии и стремится заполнить экзистенциальный вакуум обнаруживших у себя ноогенные неврозы по методу Виктора Франкла. У каждого будет своя аксиоматика и система верований, так же как она будет у ревностных адептов нейронаучной интерпретации человека в духе популярного биолога Роберта Сапольски[296] или кружков отечественных популяризаторов науки Александра Панчина и Аси Казанцевой[297].

Подобно тому как научные нарративы или микроповествования, связанные с нынешним статусом традиционных религий, оказываются в поле верований, задающих фреймирование в способах толкования реальности у тех или иных групп, политические идеологии также оказываются примером того же. Некогда религиозный мыслитель Николай Бердяев, рассуждая об истоках русского коммунизма, предлагал мыслить учение марксизма как в некотором смысле кальку с христианской эсхатологии. Учение о построении «светлого будущего» задавало восприятие мира в той телеологической перспективе, что и ранее библейский нарратив. Однако любые политические и религиозные течения, некогда имевшие статус больших повествований, теперь оказались среди разнообразных микроповествований со своими сторонниками и противниками, предлагающих интерпретации реальностей и сценарии проживания частной жизни конкретными людьми в новых реалиях.

Субъект заботы в эпоху текучей современности, осознанно выбирая интерпретативный суверенитет в условиях многообразия интерпретаций реальности, обречен определять, какова будет духовная аксиоматика в принятии им решений в повседневной жизни. Это сугубо прагматический поворот в экзистенциальном выборе того, как именно мыслить, понимать и толковать свое бытие-в-мире. Бежать в меланхолическое сетование о кризисе повествования или возрадоваться возможности жить свою жизнь так, как нравится, отказаться от идеи свободы воли, веруя в фатум стоиков, припорошенный нейронаучными открытиями, или вдохновиться Сартром и переоткрыть пафос экзистенциализма с его «человек – это проект собственного существования»? Любая из интерпретаций, которая заложит фундамент личных убеждений