Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Бруно Латур говорит о том, что эволюция социальной жизни происходит как процесс технического усложнения. Комплекс различных дискретных переменных образует сложную сеть повседневных взаимодействий людей и технических объектов, обладающих все большей агентностью (как в случае с нейросетями и роботизированными технологиями производства)[299].

Повседневность – не поток рутинных практик, а ассамбляж дискретных, связанных друг с другом отрезков деятельности: лекция, перекур, поездка в офис, ужин в ресторане, поход в гости, просмотр сериала, написание поста в социальной сети[300].

Повседневные практики жизни в эпоху текучей современности побуждают субъекта заботы о себе к усложнению картины мира. Это становится уже не просто вынужденной мерой или экзотической причудой в духе тех, кто по какой-то причине выбрал погружение в психоаналитическую традицию имени Жака Лакана или в изучение каких-то непопулярных сфер знаний. Теперь это нечто вроде инстинкта самосохранения, с одной стороны, а с другой, необходимое условие рационального управления собственной жизнью с осмысленным целеполаганием и пониманием ответа на вопросы «зачем я это делаю?», «куда я иду?» и «насколько это мой собственный выбор?».

Субъект заботы всегда располагается на перекрестках многочисленных продуктовых маршрутов и шума сториселлинга, будучи растворенным в озабоченности миром. Это исходная точка, откуда ему предстоит выбираться к освоению тех техник себя, которые позволят осуществлять заботу о себе и реализовывать свои желания. Когда Фуко осмысляет культуру себя в позднеантичный период и детально рассматривает технологии себя, использованные стоиками, эпикурейцами или в раннехристианский период, то он пишет о совсем другой эпохе и других формах жизни. Современные техники самопомощи, широкий репертуар которых предлагается на рынке духовных, терапевтических и других помогающих практик, интегрированы в жизнь держателя смартфона, повседневные практики которого существенно отличаются от жизни до наступления эпохи текучей современности. Выбирая утренние медитации или чтение буддийских сутр, расклад карт Таро с помощью ChatGPT или регулярные встречи с психологом или коучем, человек продолжает существовать в сложном гиперкультурном пространстве, где любое из предложенных решений не отменяет необходимости искать еще множество других ответов на иные вопросы, начиная с того, как разобраться с обновлениями на смартфоне, заканчивая тем, как жить после наступившего выгорания, продолжая нести бремя жизни наугад и пытаясь обрести внутреннюю опору для присвоения интерпретативного суверенитета.

Гипертехнологичная среда текучей современности неоднородна и гетерогенна в самых разных своих аспектах. Ее можно представить как ветвящуюся ризоматическую структуру, внутри которой динамика выбора техник самопомощи представляет собой континуум, от проектируемого опыта упраздненного индивида, усугубляющего его самоотчуждение, до тех инструментов самопомощи, которые гипотетически могут содействовать движению субъекта заботы о себе в сторону персонального искусства существования. Не случайно один из идеологов поведенческой экономики Ричард Талер настаивает на подталкиваниях (вполне возможно, изначально из вполне искренних, хотя и предельно наивных побуждений) неразумного и плутающего в многообразном хаосе возможностей обывателя. Подталкивание должно якобы помочь совершить нужный выбор. Но проблемы контекста и индивидуальной ответственности за принятое решение при всех попытках гуманистически настроенных патерналистов от экономики не избавляют наивного обывателя от рисков совершить ошибку и двинуться по пути выгорающего супергероя, охваченного манией достижений в логике производства субъективности, которая окутана сетями психополитического управления.

Широкая вариативность того, как именно разворачивается взаимодействие человека и различных технологий, с одной стороны, и использование тех или иных технологий себя в контексте заботы о себе, с другой, представляет собой сложную динамическую конфигурацию человеческих и нечеловеческих агентов, от простых гаджетов до смартфонов и нейросетей. Человек запускает приложения для медитации или бота-психолога столь же часто, как он обращается к реальному помогающему специалисту или читает стоиков в бумажном варианте, делая заметки на полях. Технические возможности позволяют людям организовывать сетевые сообщества и присоединяться к ним – от кружков по интересам до гражданского активизма в политических протестах. Благодаря технологиям люди могут кооперироваться, несмотря на локации и колоссальные физические расстояния, а также перемещаться для выбора подходящего места жительства или тех, с кем хотелось бы разделить тот или иной опыт. Все это и многое другое стало возможным благодаря техническим инновациям и вносит свои коррективы не только в контексте усиления власти надзорного капитализма и психополитического управления внутренней жизнью человека.

Современная креативная экономика все более усложняется. Технологии производства различных продуктов и сервисов требуют от создателей нетривиальных инновационных решений и когнитивных усилий. Это напрямую связано со сложной динамической архитектурой производства субъективности, вокруг которого и разворачивается все многообразие проектирования потребительского опыта. Здесь мы сталкиваемся с амбивалентностью происходящего в попытках распаковывать различные технологические контексты в осмыслении как культурного ландшафта текучей современности, так и в осмыслении того, как субъект заботы преодолевает инерцию статуса упраздненного индивида в череде подталкиваний к принятию тех или иных «простых технических решений», стремясь обрести интерпретативный суверенитет и управлять собой. С одной стороны, левые критические теоретики справедливо замечают усиление тенденции перехода от когнитивного капитализма к технофеодализму[301], но, с другой стороны, общество сингулярностей предлагает широкий репертуар для выбора того стиля жизни и тех практик самопомощи, которые укрепят экзистенциальный статус-кво субъекта заботы о себе.

Неофеодальное цифровое крепостничество расширяется по мере перехода от капитализма платформ[302] и надзорного капитализма[303] к тем формам эксплуатации, которые разворачиваются по мере технологического сопровождения не только проектирования потребительского опыта, но и сектора гиг-экономики, содействующего увеличению армии прекариев-должников, привязанных к агрегаторам заказов, с полнейшей социальной незащищенностью. «Жидкие» контракты и техническое закрепощение курьеров, таксистов и селлеров на маркетплейсах дополняется корпоративными репрессиями офисных работников требованием быть проактивными, а если сотрудник выгорел, ему советуют использовать разные техники самопомощи, например бесплатные психотерапевтические сессии, или участвовать в корпоративной программе по развитию осознанности для работников (как в Amazon).

Однако подобный крен в демонизации новейших технологий, как и любая крайность, создает ощущение нарастающей паранойи и неготовности искать более сложные решения не менее сложной проблемы. Сетования Хана[304] и Агамбена[305] по поводу смартфонов напоминают страдания луддитов, некогда увидевших в станках на заводах воплощение темных сил. Но любая ситуация всегда имеет разные стороны. Я пишу электронную музыку уже больше 10 лет. Это хобби, которое не было возможным без ноутбука, сложнейших технологий музыкального производства музыки на компьютере, знаний о синтезе звука, владении музыкальными инструментами и техническими навыками для написания треков достаточно хорошего качества. Использование подобных технологий существенно отличается от чтения бумажной книги или ведения дневника нарративных практик в контексте самопомощи. Так же как возникающие в интернете сообщества требуют понимания в создании контента, привлекающего заинтересованных людей. Мне