Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

новейших технологий, оказывается реальностью магических сил в духе сериала «Видеть»[310]. Субъекту заботы волей-неволей приходится принимать вызов и совершать определенные когнитивные и эмоциональные усилия, если он хочет творчески адаптироваться к новой культурной среде и не собирается сдаваться в принятии своего статуса как упраздненного индивида или терпящего поражение за поражением прекария-должника. Однако логика этих усилий не является повтором того мнимого управления собой, при котором неолиберальный тип рациональности воплощается в серии психополитических диспозитивов, подталкивающих субъекта достижений к непрерывному насилию над собой. Этот новый тип усилия разворачивается в совсем ином направлении, где человек отправляется в интересное путешествие, осваивая различные инструменты и техники заботы о себе вместе с практикой чуткого дружеского отношения к себе, сочетая это с комплексным пониманием культурного ландшафта текучей современности.

Формирование культуры себя в наше время лишено четких ценностно-смысловых ориентиров. Сетования Хана о кризисе повествования могут быть конвертированы в вопрос: а как жить в постнарративное время и каким образом заботиться о себе, не опираясь на устойчивые нормы и ценностные ориентиры, как это было в эпоху больших повествований? Что значит в современной ситуации преобразовывать хаос разрозненных впечатлений в эстетический опыт с опорой на взаимодействие между аналоговой и цифровой средами? Каким образом возможна новая эстетика существования, в которой обычная проза жизни наполняется поэзией жизни, тем звучанием, которое выводит из растерянности и самоотчуждения к ощущению достаточно хорошей жизни? Каким образом осуществляется движение к персональному искусству существования в среде, где каждому выпало бремя жизни наугад и предначертано освоить интерпретативный суверенитет для выбора своего стиля жизни? Эти и подобные вопросы возникают и требуют поиска ответов с опорой на ту реальность, в которой нам выпало жить, отказавшись от ресентиментальной ностальгии о больших повествованиях и ожидания новой эпохи или краха капитализма, за которым таки наступит светлое будущее.

Феноменологическая интерпретация повседневной жизни в обществе сингулярностей утверждает логику особенного в любых формах и проявлениях, акцентируя внимание человека на аффективной и эстетической новизне и уникальности представленных продуктов, сервисов или просто проявлений человека. Как пишет Андреас Реквиц, эта новизна усиливает внутреннее напряжение и постоянно повышает склонность современного субъекта оказаться в армии тех, кто вновь и вновь реализует себя на пределе. Постоянный поиск новых целей для путешествий, видов спорта, новых партнеров и мест жительства требует непрерывной мобилизации внутренних и иных ресурсов, чтобы достичь максимальной полноты раскрытия потенциала, исключая при этом возможность всякого отказа от этой динамики.

В идеале все желаемое должно реализоваться одновременно: карьера и семья, привязанность к месту и путешествия по миру, приключения и стабильность и т. д. Как следствие, отказ от некоторых из этих возможностей имеет негативную коннотацию, в императив самореализации позднего модерна встроено неприятие отказа[311].

Однако, несмотря на эту, казалось бы, тотальную экспроприацию различных аспектов уникального проживания жизни производственными технологиями, оккупирующими в том числе и внутреннюю жизнь современного человека, остается пространство для совсем иных практик и другого опыта[312]. В этом опыте разворачивается персональное искусство существования, та самая эстетика жизни, осмыслению которой и будет посвящена финальная глава этой книги.

Глава 6. От самоотчуждения к новой эстетике жизни

Я пытаюсь обнаружить по меньшей мере некие наиболее древние и архаичные черты в истории того, что можно назвать эстетикой существования. То есть не только и не столько то, сколь различные формы могли принять на сегодняшний день искусства существования, требующие ряда отдельных исследований. Однако я хотел уловить, я пытался показать вам, да и самому себе, как с появлением и утверждением сократовской parrêsia жизнь (bios) конституировалась в греческой мысли как эстетический объект, как объект эстетической деятельности и восприятия: bios как произведение искусства… Кроме того, следовало бы написать историю стилистики существования, историю жизни как того, что может быть красивым – это в определенном смысле [составляет] иную цель и альтернативу. Весь этот аспект истории субъективности, где жизнь становится объектом эстетической формы, долго оставался скрытым, и над ним довлело то, что можно назвать историей метафизики, историей psukhê, историей становления и утверждения онтологии души. Это предполагаемое исследование о жизни как форме искусства до сих пор не было написано, потому что предпочтение отдавалось тем эстетическим формам, что мыслились как дающие форму вещам, содержаниям, цветам, пространству, свету, звукам и словам…[313]

Мишель Фуко, «Мужество истины»

§ 40. От производства субъективности к эстетике существования

Когда я был еще в детсадовском возрасте, отец увлекся киносъемкой. Он приобрел кинокамеру и снимал домашнюю хронику задолго до того, как это стало мейнстримом. Это была середина 1980-х годов, и просмотр снятых и смонтированных им роликов на кинопроекторе «Русь», проецирующем картинку на белую простыню, закрепленную на стене, вспоминается как совершенно волшебная история. Мы рассаживались зимними вечерами на полу гостиной и устремляли взор на белый квадрат ткани, выполнявший функцию экрана. Отец неспешно закреплял две бобины с пленкой на аппарате для кинопоказа, и я предвкушал потрескивание запускаемого кинопроектора, знаменующего начало волшебства. Летняя кинохроника по-настоящему согревала нас долгими зимними вечерами в заполярном поселке.

Эта сцена из далекого прошлого – иллюстрация того качества присутствия, в которой все происходящее наполнено ощущением жизни. Даже одно это воспоминание наполняет теплотой и тихой радостью. И речь не только о том, что это были мгновения детской беззаботности или той вполне выносимой легкости бытия, что случались с каждым, пока взрослые заботы не легли тяжким грузом на плечи. Скорее это попытка феноменологически ухватить или хотя бы приблизиться к началу разговора о том, что оказывается сложновыразимым и, по сути, всегда остается в поле негерменевтического. Все предыдущие размышления в этой книге касались прояснения словарей и способов толкования, нарративов и их судьбы в эпоху текучей современности. Так или иначе речь всегда шла о том, как именно переплетаются формы власти и знания, способы толкования и производства субъективности, нормализации и попыток творческого выхода за пределы заданных идеологией рамок. Любой сценарий привязан к той или иной интерпретации, вплетенной в повседневные практики существования, определяющей как поведение, так и внутреннюю жизнь человека.

Однако Фуко, подбираясь к тематизации эстетик существования как в своем позднем творчестве, так и в исследованиях других авторов, подступает к той границе языка, которая отсылает к поэтическому мироощущению и способу мыслить, в котором поэтическое мышление выступает организующим принципом присутствия человека в мире. Рассуждения о диспозитивах или практиках заботы о себе, самом процессе субъективации и персональной герменевтике, позволяющей повседневной жизни развернуться в ее толкованиях