Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Выражая истины о том, что я делаю или думаю («говоря правду»), «Я» представляет собой определенное отношение к себе. Форма субъективности, которая возникает, зависит от «игр истины», которые являются действующими во «мне», через и вокруг «меня»[326].

В частности, эта сложная система отношений между субъектом и истиной может разворачиваться в некоем акте признания тем или иным человеком в том или ином культурном контексте. Выгоревший субъект достижений может заниматься самостигматизацией и уверять себя и окружающих, что он не справился с поставленной им самому себе задачей саморазвития. Его проект самореализации провалился, и возникающий на этой почве внутренних переживаний и событий, повлекших эти переживания, ценностный кризис свидетельствует о некой правде, которую сам субъект себе сообщает. Однако в «конструировании правды» присутствуют те самые существующие условия, позволившие возникнуть такому стилю рефлексии и такому способу самоинтерпретации в состоянии выгоревшего супергероя. Сам способ субъективации, предполагающий этот стиль обнаружения себя в определенной самоидентификации и соответствующие переживания о несоответствии желанному статусу успешного субъекта достижений обнаруживают влияние особых механизмов власти, ранее детально рассмотренных. Важно акцентировать внимание на том, что сами переживания фиаско и связанных с ним других сложных чувств и состояний оказываются совершенно реальными событиями в повседневной практике существования. Растерянный индивид переживает несоответствие усвоенной идеологии рыночного общества на уровне внутреннего разрыва с той формой идентификации, которую он считал истинной и ассоциировал с собой на протяжении определенного периода жизни.

Наряду с обнаружением этой формы растерянности и увязанием в самостигматизации открывается горизонт для отказа и усвоения новых форм заботы о себе, позволяющих двинуться к «новым формам субъективации через отказ от тех форм индивидуации, которые навязывались нам ранее»[327]. Критическая работа мысли над самой собой разворачивается в пространстве ревизии усвоенных форм самоидентификации и преодолении инерции той успокоенной самопонятливости, что сопровождала повседневные практики жизни с опорой на селф-менеджмент. Управление собой изнутри проектируемого опыта потребителя представляло череду действий, усугубляющих самоотчуждение и десубъективацию упраздненного индивида. Когда речь идет о потребителе возможностей или mind worker, производство субъективности которых разворачивается как проектируемый опыт потребления иллюзий и утопических нарративов, то можно смело говорить о специфической форме внутренней нечестности, той формы неведения, в которой может иметь место стремление пребывать в незнании далеко не в сократовском смысле[328]. То, что психоаналитик Рената Салецл называет «страстью по неведению», может обретать самые разные формы и быть зафиксировано в разнообразных практиках и состояниях, когда человек склонен не замечать и не обращать внимания. Как в тех мемах: «я не скажу вам, когда… но будут знаки». Эти знаки – это ощущение жизни на пределе, растерянности, упорного движения вперед к «целям», несмотря на пачки антидепрессантов, не одну кружку кофе утром и не один бокал вина вечером ежедневно, избегание контакта с собой и попытки забыться в трудоголизме, компульсивном потреблении и других способах «решения проблем», которые усиливают то самое самоотчуждение.

Когда заново возникает вопрос о том, чтобы проявить заботу о себе и, по сути, заняться собой, то на стадии полнейшей экзистенциальной растерянности в ситуации выгорания, апатии или тревожного беспокойства в усталости от неопределенности, проблематично вообще занять хоть какую-то позицию. Самоотчуждение – это расстройство инструментов управления собственной жизнью и осмысленного репертуара интерпретаций того, как и зачем что-либо делать. Только мир, который я могу сделать своим «жизненным миром», в котором я могу обнаружить смыслы для своих действий и ценности для самоопределения, может стать полем для самореализации в самых разных контекстах. Отчуждение от мира, в котором царит хаос и бессмысленность, обнаруживает проблематичность обретения смысла и способности к самоуправлению в так понятой и переживаемой реальности. Из этого вырастает специфическая характеристика отчуждения в отношениях: это не отсутствие или отказ от связи с реальностью, а специфическая черта отношений с кем или чем-либо, когда человек встроен в систему отношений, но изнутри переживает их как чужие и вынужденные. Как нелюбимая работа, как вынужденное место пребывания, как поход на корпоративную вечеринку с коллегами, с которыми у тебя нет никаких общих ценностей и интересов.

Это специфическое самоотчуждение, высвечивающее кризис субъективации с опорой на исчерпавшие себя нарративы и способы толкования, может по инерции быть понято исключительно как необходимость наспех решить и преодолеть сложившееся положение дел поиском другого способа. Будет ли это поход к психологу на пару-тройку консультаций, чтобы «прийти в себя», или посещение мастер-класса по керамике, чтобы «разгрузить нервы», получение рецепта на антидепрессанты или погружение с головой в новый интересный творческий проект. В любом похожем сценарии практика избегания контакта с собой и обнаруженной истиной своего положения будет чередой срывов в ту форму озабоченности миром и растворения в людях, что отражают магистральные ценностно-смысловые ориентиры современной культуры суеты. Для Фуко постоянно меняющаяся игра истин и форм власти выступает константой в любую эпоху. Во времена самого Фуко утверждаемые им формы сопротивления тем или иным инструментам биополитики задавали тон критической рефлексии на тему индивидуального управления собой в качестве основного мерила самоценности. Но вот эти практики оккупированы психополитическими диспозитивами, и требуется новое усилие для преодоления инерции этой диффузной и сложно тематизируемой формы проектирования опыта, ведущего к небывалым доселе формам исключения субъекта из собственного повседневного существования.

Говоря о широком репертуаре техник себя и разнообразных нарративах, представленных на рынке услуг самопомощи в наше время, мы застаем себя уже в качестве по умолчанию проектируемых потребителей возможностей, которым предлагаются те или иные способы позаботиться о себе, не меняя саму форму потребительского поведения в качестве базовых настроек по умолчанию. Укрепление самоотчуждения может случиться и в формате поисков решений в традиционных религиях, в обретшим второе дыхание стоицизме или нейробуддизме в практиках осознанности. Рационализация невроза вполне может укрепиться в кабинете у психотерапевта, а тревожность усугубиться на благостном ретрите на лоне природы. Тема персонального выхода из состояния самоотчуждения – в нащупывании новых траекторий субъективации на пути к своей эстетике существования – не может быть сведена исключительно к ответу на вопрос: какую практику заботы о себе из предложенных на рынке услуг помогающих специалистов и селфхелпа нужно выбрать и как это сделать?

Выражение «эстетика существования» (или «искусство существования») подчеркивает преемственность с художественным творчеством, с некой способностью чувствовать определенным образом. В студенческие времена я наткнулся на сборник стихов «На стороне вещей» французского поэта Франсиса Понжа. Меня привлекла и поразила его манера мыслить и писать. Речь шла о самых будничных вещах и событиях, которые случаются в повседневной жизни. Однако Понжу удавалось продемонстрировать особую манеру видеть вещи нетривиально. Называя свой стиль стихосложения