Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

как исключительно апологию крестового похода против метафизики во имя науки. Однако поведение самого Витгенштейна, читавшего мистические стихи Рабиндраната Тагора, откровенно демонстрировало, что они поняли посыл его текста превратно, но финальные слова трактата были как раз о самом важном, именно о том, о чем автор предпочел умолчать[331].

Однако толкование гораздо шире, чем внутренние баталии гуманитариев и искусствоведов. Оно имеет в том числе прямое отношение к той тематике, осмысление которой разворачивается на страницах этой книги. Производство субъективности во многом представляет собой способы толкования субъектом самого себя с опорой на тот или иной словарь с характерным для него типом герменевтики субъекта. Говоря о субъективном опыте или техниках себя, мы всегда сталкиваемся с определенным прочтением субъектом самого себя и толкованием того, как он понимает ключевые аспекты своей жизни, как задает себе вопросы и каким образом отвечает на них, опираясь на принятую систему смыслов и ценностей.

Если мы посмотрим на ситуацию растерянного и глубокого выгоревшего индивида в состоянии предельного самоотчуждения, то мы не обнаружим человека, озадаченного поиском новой интерпретации реальности и самого себя в ней 24/7. Мы скорее столкнемся с человеком, испытывающим широкую палитру чувств и переживаний, воспринимающего на уровне эмоций и ощущений целый спектр состояний, которые, возможно, и будут иметь какой-то смысл и смогут быть истолкованы тем или иным образом. Но, так или иначе, это процесс проживания всего происходящего, включающий как попытки осмыслить, так и попытки избежать осмысления, как интенсивный опыт проживания, так и готовность избавить себя от него. Все это будет свидетельствовать об эстетическом опыте присутствия[332], время между которым и тем новым опытом, что, возможно, родится и будет присвоен в процессе новой субъективации, может оказаться совершенно лишенным повседневной рефлексии хоть в каком бы то ни было смысле.

В этом ключе становится актуальным производство особого типа феноменологической редукции, выводящей нас из поля производства субъективности с особой герменевтикой субъекта к тому, что Ханс Ульрих Гумбрехт называет производством присутствия по ту сторону значения:

То, что для нас «присутствует», находится <…> прямо перед нами, в пределах нашей телесной досягаемости и осязаемости. <…> в выражении «производство присутствия» будет подчеркиваться, что эффект осязаемости, создаваемый материальными факторами коммуникации, также находится в постоянном движения. Иными словами, говоря о «производстве присутствия», мы имеем в виду, что (пространственный) эффект осязаемости, создаваемый средствами коммуникации, зависит от пространственных движений большей или меньшей близости и большей или меньшей интенсивности[333].

Использование словосочетания «производство субъективности» имеет отношение к развернутой серии практик, задающих определенный модус того, как именно человек понимает ответ на вопрос «что значит быть человеком для меня?». Именно способ толкования задает определенный фрейм и фактуру того, как разворачивается вся совокупность повседневных практик поведения. Истолковывающий себя человек определяет самого себя же через совокупность опосредованной системы толкований, благодаря чему фильтры восприятия уже оснащены оптическими приборами, позволяющими интерпретировать все происходящее как по умолчанию имеющее значение, нуждающееся в расшифровке. Процесс субъективации разворачивается в конкретных рамках посредством различных техник и практик, в которых субъект осмысляет себя, реализует в той или иной деятельности, в определенной манере поведения и тому подобных вещах. Субъект уже понимает себя определенным образом и действует в соответствии с выбранной системой значений и способов толкования в своей повседневной жизни. В своей конечной точке субъективность – это некая застывшая форма опыта, подчиняющая себе самого субъекта, механически следующего тем или иным нормативам, в том или ином контексте.

Мишель Фуко, в характерной для ницшеанца манере, стигматизирует христианский опыт, считая, что именно христианство задушило золотой век заботы о себе в поздней Античности. Однако монашеское движение IV века, напротив, стремилось реанимировать эсхатологическое напряжение и живую веру христиан первых веков, когда христианство стало официальной религией Римской империи после Миланского эдикта Константина Великого и Лициния. Профанация веры и ее опошление вызвали расцвет монашеской культуры себя, которая, несмотря на интегрированность в церковные структуры, дала немало ярких индивидуальностей, от Антония Великого и святого Григория Паламы на востоке до Иоганна (Майстера) Экхарта на западе.

В контексте проектирования потребительского опыта и многообразия инструментов психополитического управления внутренней жизнью современного субъекта достижений мы сталкиваемся с гипертрофированной избыточностью значений, нарративов и гайдов, вновь и вновь стимулирующих индивида к определенным действиям. На стадии тотальной усталости от успеха и полнейшего исчезновения позитивной мотивации как топлива либидинальной экономики рыночного общества достижений ситуация экзистенциальной тошноты от спектаклей и сториселлинга обнаруживает себя как звенящая пустота, в которой оказывается упраздненный индивид. Эта избыточность нарративов и способов интерпретаций создает конгломерат герменевтик, которые курсируют и разрывают растерянного субъекта бременем выбора. Обретение интерпретативного суверенитета в этом культурном ландшафте текучей современности требует откатиться к той форме эстетического опыта, которая располагается по ту сторону производства субъективности, как бы парадоксально это ни звучало.

Говоря о заботе о себе, Мишель Фуко подчеркивает, что это определенный стиль жизни, в котором разворачиваются повседневные практики существования. Экзистенциальный выбор той или иной стратегии существования включает опору на определенные нормы и правила. Сенека пишет Луцилию письма с рекомендациями, подобно тому как авва Дорофей пишет «Душеполезные поучения» для монашествующих. В них есть свод рекомендаций в отношении того, как именно должна быть организована повседневная жизнь, включая определенные нарративы тела в отношении аскетических практик воздержания в пище и удовлетворения иных потребностей[334]. Но несмотря на то, что в образе жизни, который сопровождал производство субъективности, всегда присутствовало как дискурсивное, так и недискурсивное содержание, разворачиваясь в контексте ежедневной работы над собой и самопреобразования, опыт жизни с опорой на ту или иную персональную герменевтику задавал вектор и регламентацию повседневности. Фактически интерпретации и способы придавать смысл тем или иным действиям, решениям и поступкам создавали условия для экзистенциального выбора и построения отношений с собой.

Я противопоставляю производство субъективности в виде сформировавшейся системы самотолкования на основе той или иной герменевтики и производство присутствия как процесс становления эстетического опыта в экзистенциальном поле проживания собственной жизни в разных ее гранях и аспектах. Также, вслед за Гумбрехтом, хочу подчеркнуть важность различия, обозначенного им как два разных отношения, разница между которыми напрямую связана с последствиями картезианского «забвения тела»[335]. Использование выражений «эффекты значения» и «эффекты присутствия» помогает прояснить границу между герменевтическим и негерменевтическим опытом, которые хотя и в некотором роде находятся в диалектическом единстве, однако требуют проведения демаркационной линии[336]. Для моей исследовательской цели важно сосредоточиться именно на теме присутствия по ту сторону значения, чтобы обнаружить феноменологические основания дальнейших перспектив выхода к новым формам