Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

речь идет о том, что субъект желания, стремящийся реализовать свою жизнь с опорой на собственные вкусы, интересы и предпочтения, использует техники себя ради самопреобразования и производства нового опыта, так или иначе содействующего созданию именно той формы жизни, в которой максимально воплощаются его творческие замыслы и стремления. Идея Фуко в том, что человек как субъект желания на протяжении всей западноевропейской культурной истории[318] формировался таким образом, что процесс субъективации представлял собой постоянное чередование процессов подчинения или освобождения в попытках отстоять определенный стиль жизни[319]. Это мог быть и стоик или эпикуреец из Древнего мира, и раннехристианский монах-отшельник, подобно Арсению Великому убегающий в пустыню от людей ради спасения души, и денди XIX века вроде Оскара Уайльда, отстаивающий право на свою нетрадиционную сексуальную ориентацию, или человек творчества, как Иосиф Бродский, желающий писать стихи в советскую эпоху, не пополняя армию трудящихся на заводах. В любом из этих или иных стилей жизни разворачивались не только стремления субъекта реализовать определенный стиль жизни, ту или иную эстетику существования, но и формы нормализации тех форм субъективации, которые задавал дух времени. Подобно тому как в относительно недавнем прошлом фигура пролетария идеологически представляла нормативную форму для коллективной идентичности и организации повседневного опыта, в современных реалиях рыночного общества субъективность, основанная на селф-менеджменте и наращивании достижений, задает стандарты нормализации того, как именно нужно и можно жить и какой репертуар возможностей для самореализации признается легитимным, а также на какие ведущие нарративы и практики себя при этом необходимо опираться.

Для Мишеля Фуко эстетика существования в контексте того преобразующего себя опыта, который разворачивается в тех или иных формах заботы о себе, всегда оказывается попыткой преодоления угнетающих форм самопринуждения в качестве следования тем или иным нормам и правилам, которые в итоге консервируют нечто живое и эстетически чуткое, что проявляется в индивидуальном искусстве существования на разных исторических этапах. Во время первого чтения «Педагогической поэмы» Антона Макаренко я испытывал вдохновение от сопереживания автору этой повести. В биографических рассуждениях можно было обнаружить отсутствие нормативных ориентиров для того, как именно беспризорники в период гражданской войны могли стать «советскими людьми» и почему все попытки найти какие-то подходящие педагогические инструменты не подходили под ту задачу, что ставил Макаренко сам себе. По сути, на страницах текста разворачивается история личных отношений и формирования сообщества на ощупь, с опорой на педагогическое чутье, внутреннее рвение и ситуативные решения в том или ином контексте. В каком-то смысле это искусство существования, которое разворачивается в процессе поиска креативных инструментов для воплощения образовательных замыслов, но с опорой на текущий контекст ситуации в ее глобальном переходном ключе. Для России 1920-е годы были полны неопределенности, тогда еще не было утвердившейся и устоявшейся идеологии, которая формировала бы все аспекты повседневной жизни людей. Это была жизнь, где личный энтузиазм или собственный исследовательский поиск сталкивался с новыми формами жизни и условиями, задававшими производство субъективности нового человека, однако во многом еще лишенной тех четких нормативов, в которых все аспекты уже были стандартизированы и утверждены сверху.

Другой пример – миссионерская деятельность русского православного иерарха Николая Японского, на протяжении многих лет возглавлявшего религиозно-просветительскую деятельность на территории японского государства на рубеже XIX–XX веков. В своих дневниках он писал о горестях и трудностях своей жизни, о надеждах и чаяниях по реализации проекта «японского православия», в котором отсутствовало стремление насадить «русскую или греческую религиозность», а был только лишь поиск новых культурных форм и способов донесения христианской веры до жителей Страны восходящего солнца. Этот творческий поиск, многолетнее освоение японского языка и чуткое вдумчивое отношение к японским традициям принесли свои плоды. К концу его жизни в Японии возникла достаточно многочисленная община верующих, которые были благодарны святителю Николаю за его миссионерские труды, хотя одной из первых его встреч было знакомство с самураем, желающим убить «проклятого европейца»[320].

Эти примеры показывают сложную амбивалентную связь между искусством существования и техниками себя, в которых формирование нового опыта тесно связано с утверждением иной герменевтики и тех способов толкования субъектом самого себя и реальности, в которых разворачивается производство субъективности иного рода и открывается другой горизонт для проживания жизни. С одной стороны, эти способы толкования помогают осуществлять повседневные практики на новый лад, а с другой стороны, на определенной стадии развития консервируются вплоть до полного исключения возможности индивидуального проживания собственной жизни. В частности, череда психополитических диспозитивов, утверждая производство субъективности на основе манипулятивных стратегий рыночного общества, является показательным примером такого упразднения самой идеи человека как проекта, некогда с невероятным энтузиазмом представленного любителям экзистенциализма Жан-Полем Сартром или же чуть более поздней его рецепцией в трудах Абрахама Маслоу под брендом «самоактуализации», обозначенной как начало «гуманистической революции». Однако, как было показано в предыдущих главах, гипериндивидуалистическая ориентация общества сингулярностей обернулась тонкими формами психополитической оккупации внутренней жизни современного человека, приводя к полнейшему упразднению индивида под лозунгами саморазвития, проявленности и всего репертуара мотивационных лозунгов, рассеянных в шуме голосов в цифровой среде.

Здесь я подступаю в своих размышлениях к важной теме, которая поможет пролить свет на ситуацию с амбивалентностью тех или иных практик самопомощи, представленных в эпоху текучей современности и тотального кризиса повествования. Эта амбивалентность напрямую связана с проблематичностью выхода в сугубо личный контекст персональной заботы о себе и освобождения от ложной динамики селф-менеджмента субъекта достижений исключительно на основании принятия того или иного нарратива, той или иной герменевтики, которые позволили бы построить стабильную личную стратегию существования.

Субъективация как процесс предполагает освоение определенного способа быть человеком в рамках культурной ситуации. Нет никакой возможности ответить на вопрос, как быть человеком, не выбрав словарь, позволяющий разворачивать рассуждения в русле уже заданной герменевтики. Быть стоиком, христианином, советским коммунистом или пестующим селф-менеджмент достигатором – значит опираться на определенную траекторию субъективации, освоение которой предлагает заданные траектории того, как будет протекать повседневная жизнь человека. Если сравнивать это с эстетикой существования, то это похоже на выбор стиля рисования и дальнейшее осуществление своей эстетической деятельности в рамках подражания кому-то из великих художников.

Из биографии Иоганна Себастьяна Баха известно, что для понимания музыки он копировал ноты Вивальди. Его целью было овладение мастерством композиции и понимание того, как именно устроен процесс создания музыкального произведения. Однако любители классической музыки, способные услышать разницу между Вивальди и Бахом, могут обнаружить существенное отличие между их способами музыкального самовыражения. Фактически, возвращаясь от музыкальных аналогий к теме искусства существования и его отношений с теми или иными траекториями субъективации, мы обнаруживаем значимое различие.

Превращение собственной