Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

предметной поэзией, автор практиковал особую форму поэтического мышления, в которой предметы вроде устрицы или гвоздики оживали и обретали фактуру. При чтении, строчка за строчкой, восприятие буквально обретало запах, вкус и аромат, несмотря на то что это были лишь слова на бумаге. В этой манере видеть обычные вещи как необычные, писать о них в уникальном стиле и воплощается талант поэта. Экстраполируя эту историю на широкое поле практик, имеющих отношение к эстетикам существования, можно говорить о специфических формах жизнетворчества, разворачивающихся не только на рациональном уровне принятия определенных решений и осмысленного управления своей жизнью, но и на уровне восприятия, воображения, способностях чувствовать и переживать само время жизни иначе.

Искусство существования разворачивается в практиках повседневной жизни не только в манере заботы о себе, в преобразовании себя и формировании нового опыта отношений с собой и другими людьми. Это не сам факт формирования новых убеждений и способов интерпретации, но ревизия на уровне процесса переживания собственного существования. Превратившись в выгоревшего супергероя, субъект достижений обнаруживает себя в состоянии отчуждения от собственной жизни и нарушенного контакта с собой. По мере восстановления этой связи он перестраивает саму фактуру внутреннего переживания повседневного существования. Это формирование нового модуса субъективации, отличного от того, который стал основанием для экзистенциального провала в состояние апатии и безнадеги. Восстанавливая себя в качестве желания, обретая новые интересы и увлечения, обнаруживая какие-то новые черты и качества жизни, которые до этого были за пределами восприятия, в гонке достижений индивид настраивает самого себя на иной стиль жизни. Такая перенастройка подобна поиску той частоты радиоволны, на которой музыка звучит особенно четко. Это действительно близко к обретению нужного звучания, которое резонирует с внутренними струнами души.

Новая модальность и путь к тому, чтобы изменить сам стиль и даже форму жизни, тесно связаны с внутренней честностью. Той формой честности, которая требует внутреннего мужества, принятия бессилия и готовности «мочь-не-мочь» жить так, как прежде. Парадоксальным образом сама логика и способ субъективации субъекта достижений противоречат возможности перейти в тот статус, где себя обнаружит субъект заботы о себе, стремящийся к достаточно хорошей жизни. Трансформация и путь самопреобразования в новой эстетике жизни начинаются в этой настройке на живой контакт с самим собой и готовность к «честному разговору с самим собой», и в особенности с теми заглушенными и неуслышанными частями собственного «Я», которые становятся способом изменения модуса субъективации и обретения нового стиля жизни.

Эстетика существования предполагает реформацию повседневных практик, самой рутины жизни. Формирование новых образов мысли и системы убеждений, позволяющих производить интерпретацию себя и совершать на ее основе те или иные решения, лишь одна из задач для становления на путь творческого отношения к своей жизни, которым руководит стремление объединить заботу о себе и творческое отношение ко всему, что происходит день за днем. Недавно смотрел документальный фильм о студии Ghibli Хаяо Миядзаки и, пока камера двигалась в пространстве самой студии, размышлял о той манере рисования, которую практиковали японский мэтр анимации и его коллеги по цеху. Рисование одной сцены могло занимать годы. И это во многом была повседневная практика прорисовки деталей, в которой творческий процесс и рутинное повторение переплетались в сложную комбинацию действий, переживаний и решений у каждого из работников. В этой детализации, близкой в чем-то к созданию дзенских мандал из цветного песка, разворачивалась практика определенной аскезы, фокуса внимания на процессе и той тихой и незаметной творческой активности, в которой из ничего создаются новые формы. Упоминание творческого процесса проживания художественного опыта вновь и вновь возникает на страницах этой книги по той причине, что через эти аналогии можно ухватить ту магистральную интуицию, которую я стремлюсь развернуть в переосмыслении ряда идей Фуко в отношении темы эстетик существования.

Обилие заготовленных нарративов и практик самопомощи постоянно оккупирует внутреннюю жизнь и располагает просто взять на вооружение что-то из имеющихся техник себя, как-то приладить их к собственной жизни и стать стоиком или коммунистом, феминисткой или веганом, начать прокачивать личный бренд или двигаться на всех парусах к успешному успеху, прочитав какое-то модное пособие по селфхелпу. Но идея Фуко, осмыслявшего судьбу эстетик существования в нашу эпоху, заключалась как раз таки в определенном сопротивлении инерции существующих практик субъективации как того, что нормализует и укрепляет новые формы власти[329]. Преобразующий себя и заново обретающий контакт с самим собой субъект заботы о себе, независимо от того, практикует ли он собственную рефлексию и духовные упражнения, удалось ли ему встретиться с вопрошанием от кого-то, напоминающего Сократа, или же с глубокомысленным молчанием на очередной онлайн-встрече с психотерапевтом, – эти и другие события, встречи, внутренние инсайты или фрустрации от их отсутствия могут стать условием для возникновения иного качества присутствия в своей собственной жизни.

§ 42. По ту сторону интерпретации. Производство присутствия

У Сьюзен Сонтаг есть рассуждения о природе интерпретации. Она делится соображениями на тему соотношения субъективного акта самовыражения художника и тех специфических правил интерпретации предметов искусства, которые приняты в среде кинокритиков или искусствоведов, владеющих теорией и практикой подобных интерпретаций. Яркими примерами торжества такого испепеляющей силы толкования и страсти к извлечению значений в ХХ веке стали самые мощные течения в европейской мысли – фрейдизм и марксизм. Оба направления в причудливых вариациях и даже объединениях стали теми силами, благодаря которым само идеологическое конструирование реальности за последние 100 с лишним лет стало радикально иным.

Все наблюдаемые феномены берутся в скобки, по выражению Фрейда, как явное содержание. Явное содержание надо прозондировать и отодвинуть – и найти под ним истинный смысл, скрытое содержание. У Маркса – общественные события, такие как революции и войны, у Фрейда – явления личной жизни (вроде невротических симптомов и оговорок), а также тексты (например, сновидения или произведения искусства) рассматриваются как повод для интерпретации[330].

Эти стратегии герменевтики самых разных явлений – от индивидуального бессознательного до глобальных исторических процессов – плотно вошли в культурный ландшафт различных преобразований и содействовали не только появлению радикальной критической теории и практик психоаналитической работы, но и поменяли во многом словарь современного общества. Некогда бельгийский сюрреалист Рене Магритт сетовал о том, что тайну искусства препарировали в сообществе психоаналитиков, и он даже назло писал картины, имитируя избыточную сексуализацию, дабы поиронизировать над достопочтенными господами, увлекавшимися фрейдистской манерой толкования предметов искусства. Нечто подобное спустя время пережил Людвиг Витгенштейн, к которому в гости приехали Мориц Шлик и Рудольф Карнап, возглавлявшие Венский кружок. Они были уверены, что правильно истолковали содержание «Логико-философского трактата»