Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

и отрывает человека от того, что реально происходит в его жизни именно сейчас[344]. Взаимосвязь между диспозитивами как инструментами психополитического управления, ориентирующими на специфическое производство знаков-мотиваций, подталкивает человека стремиться к чему-то воображаемому в будущем вроде «стать идеальной версией себя» или «добиться успеха и благосостояния». Эфемерность, порой достигающая иллюзорности, тесно интегрирована в генерацию утопических нарративов, отрывающих субъекта от присутствия и проживания того, чем является его жизнь в текущий период и как она проявляется в пространстве. В свою очередь, культура присутствия предполагает, что человек опирается на имеющиеся реальные ресурсы и действительно полагается на то, что проживание жизни уже происходит и любое телодвижение в направлении улучшения ее качества не может означать разрыва или формы эскапистского погружения в мир грез и фантазий о каком-то якобы возможном будущем без связи с тем, как разворачивается производство присутствия в настоящем.

Культура, ориентированная на значение и производство нарративов, истолковывающих реальность, неизбежно разворачивается как многообразие конкурирующих друг с другом интерпретаций, напрямую связанных с той реальностью, где субъективное производство смыслов и ценностей содействует укреплению логики особенного в обществе сингулярностей. Культура присутствия ориентирует человека не только на достаточно хорошую жизнь в гармонии с природой и другими людьми, но она, по своей сути, располагает к евхаристическому образу жизни, где синергия и кооперация людей, вещей и событий становится опорой для проживания жизни. Состязание конкурирующих предпринимателей самих себя с воображаемыми образами персонального будущего в рыночном обществе достижений противостоит тому «индейскому перспективизму»[345], в котором производство присутствия оказывается включено в экологическое взаимодействие со всеми живыми существами и отношение к вещам иное, не такое, как к быстро расходуемым ресурсам в потоке гиперпотребления.

Производство присутствия оказывается основанием для проживания достаточно хорошей жизни, но требует более тщательной детализации того, что именно может быть содержанием таких отношений с собой, которые закладывают фундамент для новых форм заботы о себе в стремлении сделать искусство существования повседневной практикой в ее прозаической рутине, по ту сторону выхолощенных рекомендаций селфхелпа и прочих утопических нарративов, вновь и вновь загоняющих нас в ловушку озабоченности миром и прочее потребление утопических иллюзий.

§ 43. От прекарной темпоральности к устойчивым формам жизни

Ханс Ульрих Гумбрехт, осмысляя тему «производства присутствия», отмечает, что оно оказывается проблематичным в современных условиях фрагментации времени. Начиная с сетований Георга Зиммеля о повышенной нервности жизни от избытка впечатлений в больших городах Европы начала ХХ века[346] и заканчивая современными социологическими исследованиями вроде изысканий Джуди Вайсман в контексте ускорения времени в цифровую эпоху[347], тема мутаций темпоральных режимов и особенностей субъективного проживания жизни в эпоху текучей современности подталкивает к особым размышлениям в контексте моих изысканий.

Осмысляя феномен прекарности, Франко «Бифо» Берарди констатирует дробление и фрактализацию не только трудовой занятости, но и самого времени работника в современной гибкой экономике[348]. Прекарная темпоральность имеет свои феноменологические характеристики, сопротивляющиеся и препятствующие производству присутствия. Структура эстетического опыта прекария-должника, наращивающего негативную нейропластичность и живущего в хронически приватизированном стрессе, оказывается лишена присутствия, что и зафиксировано в именовании «упраздненный индивид». Исключение субъектности в предельном самоотчуждении не означает опыта полнейшей экзистенциальной парализованности, той формы кататонии, в которой находятся люди, страдающие тяжелыми формами ментальных расстройств. Напротив, компульсивная реактивность и тревожное беспокойство фиксируют избыточную озабоченность, растворяющую остатки субъектности в постоянном смещении реального присутствия к избыточной генерации интерпретаций, поиску новых решений с опорой на новую информацию, полученную в цифровой среде, потребление разнообразного контента и тщетные попытки справиться с тревогой в череде хаотично принимаемых решений и совершаемых действий.

Реальная жизнь в производстве присутствия поставлена на паузу и попадает в ловушку избегания. Темпоральные искажения обнаруживают себя в том, что производство присутствия не только исключено в компульсивной механике движений человека-сенсора, но и отложенная непрожитая жизнь потребителя возможностей – либо с тревожной ориентацией на будущее, либо с ретротопической ностальгией о прошлом – воплощается в теме модных трендов. Они выступают постоянным перепроизводством «новых значений» в образе постмодернистских ремейков на уже когда-то случившиеся события и умершие стили искусства. Сама эпоха текучей современности – это чередование повторов случившихся и непредсказуемой вариативности возникающих трендов, непопадание в которые лишает субъекта актуальности, что, в свою очередь, сулит еще бо́льшую маргинализацию и пребывание на обочине жизни. Прекарная неустойчивость в экзистенциальном статусе, лишенном ясных ценностно-смысловых ориентиров, сочетается с переизбытком образов возможного будущего, утопических нарративов и нагромождением спектаклей, иллюстрирующих чей-то успех, попадание в тренд или создание той формы жизни, которая якобы оказалась максимально отражающей его/ее интересы, увлечения и ценности.

Это перепроизводство значений в эпоху текучей современности с характерным переизбытком чужого опыта. Кто-то оказался в нужном месте и словил удачу за хвост, кто-то создал стартап и приглашает разделить его радость, кто-то побывал на экзотическом острове или просит поставить лайк счастливому событию рождения его/ее ребенка или поступления в престижное заведение. Зрительский интерес к этой чужой реальности превращается в слежку за чьей-то жизнью в обмен на отказ от производства своего присутствия. Известный «папочка сплетников» Антон С. организовал приватный телеграм-канал о тайной жизни селебрити и светских львиц, на который в первый же день подписалось несколько десятков тысяч человек, которым интересна эта тема и которые хотят быть в курсе, что там у кого из видных мира сего произошло. Эта всего лишь один пример из множества. Именно так экономика внимания и проектирование потребительского опыта предлагают, подталкивают, завлекают и соблазняют растерянного индивида окончательно раствориться в самозабвении чужого спектакля или калейдоскопе рандомных впечатлений.

В условиях того, что Джуди Вайсман называет «технической мультимодальностью», а также с учетом множества информационных потоков в повседневной жизни современного человека, да еще и умноженных на культ ускорения, обнаруживает себя дефицит проживания жизни. Реальное производство присутствия оказывается под угрозой в избыточном перепроизводстве субъективности, усиливающем не только саму неопределенность, но и экзистенциальную растерянность и дезориентацию безо всякой опоры. Прокачка личного бренда, ведение многочисленных социальных сетей и формирование перформативной аутентичности на продажу усиливает самоотчуждение, не оставляя реальному проживанию жизни даже шанса. Подчиненный логике жизни, находящийся в постоянном поиске конкурентных преимуществ в рыночном обществе достижений, субъект охвачен тревогой и суетливой озабоченностью тем, чтобы выиграть время и «успеть вовремя». Эта фиксация на ожидании подходящего момента обнаруживает дефицит реального присутствия и постоянно ускользающего настоящего. Жить завтрашним днем, беспокойно озираясь по сторонам, потребляя раз за разом утопические нарративы и кормя себя надеждой на то, что все как-то изменится, или утратив таковую, индивид невольно участвует в перепроизводстве собственной избыточной субъективности, затеняющей возможность производства присутствия и