Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

«экономические интересы». Модный тренд и тот способ структурирования времени, который возникает на его основе, оказываются радикально противоположны тому стилю проживания собственной повседневности, который можно называть формой жизни. Человек взращивает отношения с людьми и вещами как субъект заботы о себе и других, исключая ускоренное беглое потребление впечатлений и тот стиль реагирования, который основан на импульсивной реакции на цифровую гиперстимуляцию. Фактически речь идет об опыте пребывания в пространстве, которое разворачивается как длительность проживания опыта. Этот тип отношений с миром исключает беглый осмотр достопримечательностей в духе туристических круизов «вся Азия за 10 дней» или чтения книг по принципу «чем больше, тем лучше».

Недавно мы ходили на море. Был сильнейший шторм, но ветер на суше лишь немного поддувал, и светило яркое солнце, небо было безоблачное, и шум разбивающихся о галечный берег волн заглушал городские звуки, поглощая собой все, кроме беседы с супругой. Мы созерцали эту невероятную красоту стихии, и в этом опыте просачивается то, что Хан называл ароматом времени[352] и аурой вещей[353]. Время обретает аромат в опыте длительного пребывания в пространстве, и вещи становятся фактурными, когда контакт с пространством перестает быть подчинен суетливой озабоченности их использования по принципу скроллинга ленты в смартфоне или поиска ультрамодного наряда.

Сталкиваясь со всем и сразу, человек в эпоху текучей современности лишается длительности собственных субъективных переживаний, в которые всегда вторгается что угодно и когда угодно безо всякой последовательности или привязки к личному контексту текущего проживания, что разворачивается во внутренней жизни. Этот отрыв от конкретного места и времени того или иного события создает фрагментарность реплик и отсылок, интерпретаций и нарративов, вытесняющих пребывание в мире. Однако именно в опыте длящегося пребывания исчезает та суетливая озабоченность и хлопотливая спешка, что лишают жизнь субъекта заботы способности активно включаться в собственный контекст и следовать намеченному пути движения с опорой на собственные интересы, увлечения и целеполагание.

Как-то мне попалась книга о японской традиции принимать «лесные ванны». Практика лесных неспешных прогулок была описана в духе времени, с детальной аналитикой пользы для физического и ментального здоровья, анализом показателей гормонов до и после прогулки и прочими данными, так любимыми последователями биохакинга и адептами движения Quantified self. Однако если опустить все эти модные интерпретации и вернуться к исходной созерцательной практике в духе японского дзен-буддизма и традиций поэзии хокку, то возвращение аромата времени в повседневный опыт проживания случается во время утренней или вечерней прогулки и неспешной беседы с близким человеком.

Выход из ловушки суетливой занятости и потребности быть в постоянном движении предполагает возможность скуки. Выдерживание скуки является одним из самых сложных испытаний для человека, чья повседневная жизнь стремится к потреблению бесчисленного количества впечатлений, эмоциональным качелям между тревогой и удовольствием и попытками успеть все и сразу с целью повышения личной продуктивности и из страха упустить какую-то выгоду. То выпадение в состояние безвременья, которое приключается в крайних формах выгорания или тяжелой депрессии, создает форму усталости и вынужденно ставит жизнь на паузу в состоянии полнейшей истощенности внутренних ресурсов. Жизнь теряет краски и наполняется той хронической невыносимой скукой, что лишает саму эту тему какого бы то ни было творческого потенциала в контексте осмысления темы искусства существования. Но необходимо вернуть скуке ее исходное значение во внутренней жизни субъекта заботы.

Переизбыток деловой активности, вынужденно или якобы добровольно вновь и вновь предпринимаемой субъектом достижений под давлением сервисной экономики и культуры суеты, не располагает к той форме праздного времяпрепровождения, в которой мечтательность чередуется со скукой и в которой прорастает опыт субъективного проживания. Преодоление той фрагментарности ускоренного существования, постоянно подвергающегося интервенциям выкрученной на максималку стимуляции со стороны цифровой среды, похоже на сепарацию от тревожной гиперопекающей матери из пространных рассуждений психоаналитиков разных направлений. Уставший от подобной сервисной гиперопеки, предложений успеть за новыми ультрабыстрыми трендами или оставаться в режиме потребления впечатлений в дофаминовом тикток-аттракционе, человек скорее оказывается в состоянии депрессивной подавленности, где скука обретает зловещие черты полнейшего отсутствия желания и даже способности хотеть что-то желать. В этом состоянии выгоревшей беззаботности субъект пожинает последствия втянутости в проектируемый опыт избегания проживания собственной жизни, вытесняемой компульсивным потреблением, дробящим время на множество разрозненных микрофрагментов. Однако непрерывное квантование времени напрочь упраздняет саму возможность проживания длящегося настоящего, органично вбирающего в себя новые события, встречи, интересы, увлечения и принятие решений, исходящих изнутри персонального контекста пребывания на основе контакта с собой и миром.

Растянутая темпоральность, внутри которой разворачивается производство присутствия субъекта заботы о себе, нуждается в творческих паузах, в тех прерываниях всякой деятельности и озадаченности, в которых бесцельное блуждание ума, мечтательность или созерцание оказываются верными спутниками возвращения себе права просто быть. Такие формы опыта, как внимательное слушание или творческая скука, которая, по выражению Вальтера Беньямина, является «волшебной птицей, которая высиживает яйцо опыта» – это специфическое вынашивание идеи, бездействие в процессе созревания намерения или решения приступить к той или иной форме творческой реализации феноменологически отражает как процесс реализации какой-либо материальной цели, так и внутреннего проживания тех или иных состояний как своих собственных.

В эссе «Рассказчик» Вальтер Беньямин говорит о некоем самозабвенном погружении слушателя в рассказы, подобные книгам Монтейру Лобату, где дедушка вечерами делится с внуками длинными историями на веранде своего дома. Это пребывающее чуткое слушание оборачивается глубоким проживанием своего собственного опыта и оставляет следы, подобно посетителям литературных вечеров с советское время, когда люди получали легитимную возможность оказаться наедине с самими собой и проживать индивидуальный опыт встречи с поэтом и его творчеством. Мария Рита Кель раскрывает значение полной бездеятельности для качества описываемого мною производства присутствия в тех формах длительного пребывания, в которых субъекту заботы удается отвоевать себе право не растворяться в суетливой озабоченности новыми достижениями, ускоренной временем деловитой суеты и прочими способами избегания проживания своей жизни.

Медленное и растянутое время, в котором ничего не происходит и не произойдет, позволяет слушателям расслабленно воспринимать истории – в этих условиях нарративы включаются в прожитое в качестве переданного опыта[354].

Неспешное пребывание в контексте производства присутствия оказывается тем условием проживания жизни субъектом заботы о себе как своей собственной. Это не значит, что выбор нарративов движения slow life, посещение ретритов и практики утренних медитаций должны стать обязательными верными спутниками современного искателя новых форм достаточно хорошей жизни после выгорания и накопленной усталости. Как и сам факт лесных прогулок или любых иных техник замедления автоматически не произведет тихую революцию сознания и не породит новые формы жизни. Однако все описанное в этом