Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

делаешь и куда направлено твое внимание. Образ пожилой тапальщицы хомяка как человека-сенсора, растворенного в потоке компульсивных движений, предлагает ту самую предельную форму отсутствия само-чувствия, в которой поток внимания растворяет всякую надежду на обретение субъектности, подобно тому как серная кислота разъедает кусок ткани или дерева, на который она попала. Можно усомниться в подобных рекомендациях, предполагая, что мы движемся по уже пройденному и ложному пути, усугубляя власть диспозитива психоцентризма, призывающего уйти внутрь себя и заняться своим внутренним миром, игнорируя все остальное. Однако предложения Шустермана, развивающие идеи неопрагматизма и представляющие сомаэстетику не как способ духовного эскапизма, а начальную базу для решения широкого круга вопросов и затруднений, с которыми сталкивается человек в эпоху текучей современности, точно исключают подозрения о попадании в ловушку «блаженной осознанности» в духе всех тех, кому показалось, что они «в ресурсе и в потоке»[365]. Что и выражено в словах автора, подчеркивающего, что более осознанное отношение к собственному телесному опыту и самосознанию влияет на качество проживаемой субъектом жизни. Это приводит к тому, что «не только отдельные люди, но и общества, которые они составляют, будут здоровее благодаря большему самопознанию и самоконтролю»[366].

Фуко в своих поздних курсах лекций, осмысляя различные техники себя и эстетики существования, уделял внимание аскетическим практикам, связанным с телесностью субъекта заботы о себе. Многочисленные рекомендации у эпикурейцев, киников, стоиков или ранних христиан в отношении того, как удовлетворять телесные потребности, демонстрируют не только применение тех или иных правил и способов интерпретации своего опыта, но и пути формирования того образа жизни, который «регулируется не режимом специфических запретов, а умеренным “стилем” и поиском правильной меры, которая сама по себе может гарантировать самообладание и спокойствие души»[367]. В сомаэстетике Шустерман разворачивает эту первичную интенцию понимания философии как искусства существования:

Сомаэстетика возникла из двух тесно связанных проектов моих философских исследований: прагматическая эстетика и идея философии как искусства жизни. Поскольку прагматизм выступает за эстетику активного участия, он также настаивает на том, что все действия (художественные, практические или политические) требуют тела, нашего инструмента. Опираясь на настаивание прагматической эстетики на центральной роли тела в художественном творчестве и оценке, я представлял собой сомаэстетику как цель выделить и исследовать сому – живое, разумное, целеустремленное тело – как незаменимое средство для всего восприятия, включая эстетическую оценку. Более того, как я утверждал в «Практикующей философии», если, как древние, мы понимаем философию не как простое теоретическое предприятие, а как образ жизни, то мы должны признать сому (тело) в качестве необходимого средства философской жизни, что, в свою очередь, подразумевает, что цель улучшения нашего искусства жизни требует культивирования телесно-эстетического опыта[368].

Эта взаимосвязь телесного опыта и всякого осмысления своего бытия-в-мире выступает альтернативой тому сценарию движения, в которой постмодернистская практика лавирования между множеством интерпретаций и словарей предлагает лишь мужественно овладеть интерпретативным суверенитетом и, взяв ответственность за жизнь, на свой страх и риск выстраивать персональную герменевтику в гиперкультурном хаосе сториселлинга и утопических нарративов. Шустерман заявляет, что его проект «сомаэстетика» представляет собой развитие идей Фуко и одновременно критический разворот от той линии неопрагматической иронической жизни, что представлял Ричард Рорти[369], – от линии самосовершенствования и самопреобразования через новые словари и описания:

Я утверждал, что слов недостаточно, что нам также нужны соматические методы культивирования и преобразования себя как этического агента, потому что мы созданы и руководствуемся не только нашими концепциями и языком, но и телесными практиками, в которых мы обучены и к которым привыкли[370].

Недостаточность интерпретаций в эпоху их переизбытка и растущей инфляции всякого смысла подталкивает к опыту телесного проживания в эстетике существования, не редуцируя его исключительно к маленьким радостям или избыточному наслаждению в контексте потребительских практик или тех «мгновений счастья», которые активно продает эмоциональный капитализм. Эстетический императив в существовании предстает во множестве вариаций: от красоты в эстетической версии той практики философской жизни, что получила именование искусства существования, до ницшеанского призыва стать тем, кто ты есть[371]. Фуко, будучи ницшеанцем по мировоззрению, имел в виду в осмыслении позднеантичных практик самопреобразования именно этот мотив красивой жизни как особого стиля проживания.

Сомаэстетика выводит философию не только из пространства теоретических дебатов о преимуществах того или иного словаря, но и из контекста взаимосвязи с психотерапевтическими нарративами, где философская практика конкурирует или ассоциируется с различными формами психотерапии, исцеляющей душевные недуги. Внимание к искусству существования оказывается интересом к той форме самопреобразования, которая помогает жизни обрести эстетическую форму, стать процессом проживания красивой жизни в разных ее интонациях по ту сторону озабоченности травмами, абьюзами и прочими издержками массового распространения пси-практик в современной массовой культуре.

В отличие от различных проектов «философской жизни», требующих радикальных жестов, от ухода в лес до любви к изучению сложных текстов вроде наследия Канта или Хайдеггера, в сомаэстетическом искусстве существования есть экологичное отношение к самой повседневности, где человек изнутри опыта своей жизни разворачивает иное отношение к тому, чтобы выйти из самозабвенного самоотчуждения и начать двигаться к обретению статуса активного субъекта заботы о себе. Практики такого существования не изолируют субъекта от общества, не замыкают в индивидуализме или гедонистической привязанности к эстетическому наслаждению ради себя и реализации призыва «бери от жизни все». Напротив, здесь осмысленная жизнь человека и выстраивание контакта с самим собой открывает горизонт для осознанных взаимодействий с другими людьми на базе проживания своей жизни в ее полном объеме и фактуре. Опыт самопреобразования лишь для поверхностного наблюдения выступает неким аналогом применения уже известных практик осознанности или возрождения стоического самоконтроля. При более внимательном и глубоком отношении к проживанию самоэстетического опыта человек оказывается способен выйти навстречу другому и не только переживать иначе со-бытие с другим, но и решаться на радикальные жесты в случае необходимости и уместности таковых.

В духе ницшеанской элитарности Фуко утверждал эстетику существования как нечто привилегированное, отказывающее обывателю в доступности из-за его погруженности в тот стиль жизни, где негативная нейропластичность и нарастающее самоотчуждение выступают неизбежными спутниками невозможности обратить себя к тому стилю жизни, где эстетические практики и осознание нужды героического сопротивления диспозитивам выводят субъекта желаний к подлинному искусству жить. Несмотря на попытки вывести субъект желания из-под биополитической власти диспозитивов, которые не только регламентируют поведение человека, но и определяют эстетическую репрезентацию тела, Фуко парадоксальным образом подыграл той специфической телесной эстетике, которая задала фрейм для нормализации героической эстетики изнуряющей красоты не только в работе над «идеальным телом» в фитнес-залах и практиках косметической хирургии, но и