Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

В итоге и Мишель Фуко[373], и Мартин Хайдеггер в своих осмыслениях практик заботы о себе вывели романтическую героику привилегированной аутентичности в духе ницшеанского уберменша на пьедестал, противопоставляя такой стиль проживания жизни всякой повседневной практике существования тех самых «маленьких людей», которые не имеют ни ресурсов, ни возможностей для превращения своего прозаического существования в то отважное бытие, саундтреком к которому может и должна стать музыка Вагнера, а спутником – романтическая поэзия Гёльдерлина.

Однако сомаэстетика выводит производство присутствия на уровень доступного понимания и создает условия для реализации практической философии внутри прозаичной жизни обычного человека. Отказываясь быть вечно выгорающим супергероем, усвоив диспозитивную рациональность самопринуждения к самоистязанию ради будущего успеха и счастья, человек обретает статус субъекта заботы о себе и опоры на свой телесный опыт, выбирая смелость жить «достаточно хорошую жизнь». В этом стремлении к тому, чтобы обрести стиль жизни, где он как субъект заботы о себе не пускает все на самотек, человек постепенно возвращает себе право на хорошее само-чувствие через контакт с телом и способность индивидуально проживать жизнь в ее прозаичных буднях, самостоятельно решая, как и что ему делать, к чему стремиться, на основе каких интересов, увлечений и симпатий строить отношения с собой и другими людьми.

§ 45. Встреча с Другим. От близких отношений к политической эстетике

Описывая предельное самоотчуждение выгоревшего субъекта достижений, чье восприятие и весь комплекс телесных ощущений подвергнуты оккупации психополитической властью в логике самопринуждения к новым актам когнитивного труда и эмоционального потребления, я подчеркиваю, вслед за рядом авторов современной критической теории, что негативная нейропластичность – «награда» упраздненного индивида за его ревностное стремление маневрировать в практике антикризисного управления в попытках справиться с той жизнью, где нет предела совершенству и нет неоправданного риска для тех, кто привык тонуть в бездне отчаяния.

Пребывая в полном отказе от само-чувствия на телесном уровне, разбитый истощением внутренних ресурсов, индивид вновь и вновь активирует режим насилия над собой и воспроизводит паттерны телесных реакций в режиме самопринуждения скорее по инерции и привычке, чем в качестве полной решимости мотивации, исполненной светлых чаяний и надежд. В этом уставшем состоянии он движется, как перекати-поле, на поводу у гиперстимуляции, которая больше похожа на удары электрошока, чем на подталкивания к пробуждению энтузиазма и горению души ради новых свершений и покорения новых вершин. Наряду с сенсорным нечувствием на уровне эстетического опыта телесных ощущений, упраздненный индивид погружен в алекситимический[374] транс, где ему неизвестно, что он чувствует и насколько плачевно его психологическое состояние. Вновь и вновь подавляя целую гамму сложных переживаний, образующих гремучую смесь очарования, одиночества, тревоги, вины и стыда, прекарий-должник пытается вернуть себе остатки мотивации, чтобы попробовать еще раз хоть что-либо сделать, или же он вовсе отказывается от тщетных попыток разобраться и исправить что-либо, принимая анестетики, чтобы не чувствовать ничего[375].

Подобно тому как изнуряющая эстетика существования требует от субъекта достижений обращаться со своим телом как с ресурсом для накопления достижений даже ценой утраты собственного здоровья в бесконечной курьерской доставке или отказе от отдыха ради вечно накатывающих дедлайнов, так и в эмоциональном отношении субъект ведет войну с самим собой и отказывает себе в дружеской поддержке и преодолении «табу на самоутешение»[376]. Испытывая не только хронический стресс и гнетущую тревогу, но и впитав идеологию героя-одиночки, самостоятельно решающего все свои проблемы, субъект достижений невольно выбирает одиночество как стиль существования, в котором отношения с Другим краткосрочны, ситуативны и лишены соприкосновения[377].

Возвращение в жизнь Другого в эпоху текучей современности становится настоящим челленджем, похлеще путешествия сталкера по зоне[378]. Логика дефицитарного нарциссизма, описанная ранее, как скрытая динамика психополитического управления субъектом достижений задает архитектуру индивидуального выбора в рыночном обществе. Конкурирующие друг с другом атомизированные субъекты обречены пестовать сингулярные отличия в упаковке ярких перфомансов и вести непрерывную войну не только с самими собой, но и друг с другом за лучшее место под солнцем на каком-то реальном или воображаемом экзотическом острове. Эта социальная изоляция подрывает всякую близость и контакт не только с собой, но другими. Обнаружение другого не как соперника или того, кто претендует на твои активы, а друга, соратника и близкого нуждается в особой тематизации для понимания эстетики существования не только как индивидуального искусства жить, но и совместного бытия-в-мире.

Проектируемый потребитель возможностей подключен к Сети и всегда озабочен различной активностью, исключающей глубокую связь с другим. На очередной онлайн-встрече у психотерапевта он обсуждает отсутствие отношений и гнетущее одиночество, в котором даже успешность и высокий потребительский статус сопровождаются экзистенциальной изоляцией. Со-присутствие мимолетно и поверхностно, лишено фактуры и той длительности, в которой нет нужды убегать в цифровое потребление впечатлений, деловитую озабоченность или замещение удобными сервисами, от видео для взрослых и уединенного самоудовлетворения до многочисленных людей-сервисов.

Пребывающий в Сети тревожный прекарий утрачивает способность переживать нужду в другом как явную и сам перестает верить в то, что он кому-то нужен и его жизнь ценна. Цифровая грибница людей-сенсоров, подвергаемых гиперстимуляции 24/7, выхолащивает ценность совместной прозы жизни, в которой есть место общему эстетическому опыту события. И это не только совместное созерцание заката или вечерний просмотр киноленты, но и выход из глубокой эмоциональной замороженности навстречу другому человеку. Сама эта встреча в ее пространственной многомерности уступает место сетевым контактам в их плоской полуанонимности, где, наряду с записанным видеоконтентом и многочисленными переписками в интернет-чатах, чаще присутствуют голосовые сообщения, чем реальные встречи с общением, не привязанным к какой-то цели.

Подобно тому как производство присутствия субъекта заботы о себе начинается с интенсификации контакта со своим телом и пробуждения нейронной чувствительности к широкому спектру ощущений, так и возвращение связи с другим начинается с выхода из алекситимической замороженности и способности проживать разные чувства, не подавляя и не избегая их. Далее я буду использовать термин «алекситимия» в том смысле, что длительный опыт жизни в хроническом стрессе и нейрональном насилии действует на психику и тело человека так, что его внутренний мир оказывается эмоционально застывшим и лишается чувствительности. Психоаналитик Генри Кристал описывает состояние пациентов, пришедших к врачам с жалобами на недомогание и не способных передать, что именно они чувствуют:

Большинству врачей знакомы жалобы пациентов на сильное сердцебиение, одышку, напряженные и «одеревеневшие» мышцы и другие физические компоненты эмоций. После обследования физического состояния врачи часто замечают, что