Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Эммануэль Левинас пишет о том, что встреча с другим раскрывается в длительности связи, будущее разворачивается в присутствии другого, а не как пустая воображаемая возможность чего-то на уровне фантазии. Не-одинокий субъект, проектирующий самого себя из скрытого потенциала, разворачивает столь же персональное существование. Все происходит внутри межсубъектной связи, где сама «ситуация бытия во времени – в отношениях между людьми»[393]. Выходя из нейрональной алекситимической замороженности на встречу другому, субъект заботы о себе разделяет опыт производства присутствия не только в обнаружении контакта со своими чувствами, но и в онтологическом измерении со-бытия вместе. Изнутри этой радикальной перестройки оптики и пространственного ощущения меняется вся система ценностных ориентиров. Больше нет озабоченности своим с игнорированием присутствия другого, но есть открытость ситуации к тому, чтобы развивать осознанные отношения с теми, кто рядом, решаясь на то, чтобы слышать и быть услышанным, давать и принимать поддержку, разделять широкую палитру чувств и выходить из той глубокой изоляции, которую длительная практика селф-менеджмента субъекта достижений утверждала как единственно возможную модель поведения и внутренней жизни.

§ 46. Субъективация опыта в цифровую эпоху

Эпоха текучей современности соткана из гипертехнологической среды и рыночного общества конкурирующих друг с другом агентов разной степени влияния и способности к риску. В предыдущих главах, рассуждая о техническом, я выделил его принципиальную амбивалентность, которую нельзя свести исключительно к оценочным суждениям в духе оппозиции технооптимизма или технопессимизма. Не имеет значения, будем ли мы руководствоваться левой теорией и сетовать об альянсе технонауки и капитала или займем позицию воодушевленных фанатов искусственного интеллекта, мы живем в перенасыщенном различными техническими объектами мире с таким проектированием потребительского опыта, что всякий держатель смартфона одновременно и субъект, и еще в большей степени объект интервенций, стремящихся конвертировать его внимание в желаемое для того или иного продавца действие.

Янис Варуфакис, рассуждая о технофеодализме как об эпохе, усиливающей негативные тренды общества контроля и надзорного капитализма предыдущих десятилетий, подчеркивает смещение к формам цифрового крепостничества[394], осмысление которых близко к интуиции Бернара Стиглера об упраздненном индивиде. Осмысление рациональности, которая производит субъективность потребителя возможностей, сочетающего mind worker и антикризисного управляющего, невозможно без привязки к той структуре повседневности, где экранное время держателя смартфона увеличивается, а длительность пребывания в аналоговом мире все больше похожа на редкие фрагменты неподключенности к Сети, скорее вынужденные, чем добровольные.

Возможно, читатель заподозрит меня в ностальгии и сочтет человеком, впечатленным поведением героя фильма «Идеальные дни». Однако нет. Суть не в этом. Феноменологическая реконструкция взаимодействия субъекта заботы с новыми технологиями нуждается в предварительном обобщении ситуации, где человек в стадии предельного самоотчуждения (того самого упраздненного индивида) застыл перед экраном смартфона и очарован волшебством спектакля. В этой очарованности от него ускользает собственное пребывание в мире, так как «где сокровище ваше, там и сердце ваше»[395].

Техническое представлено как совокупность технических объектов и технологий управления ими, а также «техник самости», которые могут быть использованы в контексте управления собой тем или иным образом. Когда пожилая тапальщица хомяка компульсивно нажимает на экран своего цифрового устройства, то мы можем сказать, что она одновременно находится и в состоянии агента (пусть и на уровне человека-сенсора), и в состоянии проектируемого объекта, опыт которого курируется ушлыми нейромаркетологами и технической средой игры-кликера. В свою очередь, субъект достижений на более высоком функциональном уровне принимает целый ряд решений, в которых техническая организация опыта соткана из множества принятых решений относительно того, как именно он собирается управлять собственной жизнью, двигаясь к поставленным целям. Техники самости взаимодействуют со множеством технических устройств, например той же машиной, на которой можно быстро домчаться на деловую встречу, или самолетом, который позволит стать релокантом и работать в Кремниевой долине. Не будем забывать и про гаджеты, где располагаются все чаты, переписки, зумы и прочие сервисы наподобие таск-менеджеров, вплетенные в рутину рабочего времени. Занятия в фитнес-зале чередуются с многочасовым сидением у ноутбука, широкий репертуар использования которого затрагивает как офлайн, так и дистанционную работу с использованием интернета.

Все это многообразие технических процессов существенно отличается от того опыта, который мог быть у людей в более ранние эпохи. Мишель Фуко исследовал техники себя времен поздней Античности, скрупулезно и дотошно осмысляя, как римские аристократы-стоики практиковали письменную рефлексию, переписывались с друзьями, использовали техники медитации и самоконтроля для рациональной организации своей повседневной жизни. Но смог ли бы Сенека удержаться от скроллинга ленты и не ограничиться короткими сообщениями в духе цитат в социальных сетях вместо вдумчивой переписки с Луцилием, и хватило бы у Марка Аврелия силы воли и разумности, чтобы продолжать вести свой дневник философской мудрости для потомков вместо того, чтобы залипнуть в новый сезон сериала «Одни из нас»? Вопросы риторические, и мы не узнаем на них ответа, однако можно попытаться перенести финальную рефлексию в заботу о себе в цифровую эпоху.

Рассматривая в предыдущих главах совокупность психополитических диспозитивов как определенную конфигурацию техник себя, я показал, как именно механизмы самопринуждения, насилия над собой и ценностная девальвация вытесняют субъекта из его же внутренней жизни, оставляя пустоту самоотчуждения упраздненного индивида. Важно еще раз подчеркнуть, что субъект достижений лишь в узком смысле может быть понят как оголтелый достигатор успешного успеха, вдохновившийся речами Аяза Шабутдинова и Гари Вайнерчука. В широком смысле умение превращать работу в перфоманс, быть ультрагибким, повышать продуктивность и креативно решать возникающие проблемы в процессе жизни, понятой как экономическое предприятие в духе личного саморазвития и проявленности, – все это императивно утверждает набор предписаний и внутренних ориентиров для реализации себя в дивном новом мире. Хочет человек так жить или предпочел бы отсидеться где-то в душном офисе с минимальной нагрузкой и стабильной зарплатой – гипотетически да, но, скорее всего, это не избавит от гложущей самостигматизации в духе «а ведь ты можешь больше, и только твое нежелание лишает тебя возможности стать кем-то большим». И даже если этого так или иначе удается избежать, но сохраняется ощущение, что жизнь проходит мимо тебя и ты остаешься на обочине, пока другие прекрасные счастливые люди из интернета делятся фотографиями из очередной поездки на райский остров или отмечают покупку дорогого автомобиля, проезжая на нем мимо элитного ЖК, где совсем недавно купили квартиру.

Рыночное общество достижений проектирует прекария-должника не только в экономическом смысле слова, но в глубоком экзистенциальном статусе самоотчуждения, где утрачено ощущение осмысленности и управляемости собственной жизнью. На уровне производства присутствия это означает внутреннюю колонизацию