Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

те сложные дни. Однако я помню, что, несмотря на ужас происходящего, у меня эта ситуация вызывала особый восторг и ощущение волшебства. Ведь человек с его техническими достижениями и гордостью оказывается хрупким и слабым перед буйством природной стихии.

В летние дни, при свете незаходящего в полярные ночи солнца, мы, бывало, играли с ребятами со двора до двух ночи и затем с удивлением обнаруживали, что родители извелись, что нас нет в столь поздний час. Отсутствие каналов быстрой связи и неумение следить за часами вызывали две проблемы: из-за солнца, равномерно освещающего повседневные детские забавы, мы забывали о ходе времени, а взрослые категорически не желали принимать такие правила игры, в которых ночной сон был поставлен на паузу до осеннего периода. Поездки на лыжах с родителями по лесистым сопкам на целый день, походы за грибами, сплавы по горной реке и созерцание северного сияния во время катания на санках были спутниками детства и сохранили в памяти теплые чувства от самих отношений с пространством того мира.

Гастон Башляр, рассуждая о поэтике пространства как о необъятности сокровенного, предлагает увидеть в просторе с его отсутствием (будь то простор морской глади на южном побережье или северной тундры, развернувшейся в пограничье полярного круга) самое начало феноменологического восприятия:

Если бы мы могли анализировать впечатления необъятного, образы необъятного или то, что необъятность привносит в образ, мы вскоре вступили бы в область самой чистой феноменологии – феноменологии без феноменов или, выражаясь менее парадоксально, феноменологии, которой не надо ждать, пока феномены воображения оформятся и стабилизируются в законченные образы, чтобы увидеть поток производства образов. Иначе говоря, поскольку необъятное не объект, то феноменология необъятного переадресовала бы нас непосредственно к нашему воображающему сознанию[405].

Анонсируя тему финального раздела этой книги, я хотел обозначить этот императив внутренней поэтики, раскрывающей беспредельность пространства, что не только окружает нас, но скрывается внутри, вопреки той ризоматической фрагментарности предлагаемого нам в качестве единственного поля цифрового мира, ограниченного гиперстимуляцией включенного экрана смартфона. Когда я вспоминаю пожилую тапальщицу хомяка, взгляд которой прикован к игре-кликеру, то ассоциативно на ум приходит фрагмент беседы митрополита Антония Сурожского с одной пожилой прихожанкой. Они прогуливались по открытой местности, с высоты которой был хорошо виден простор залива и скалы на побережье. Однако сетовавшая на жизнь пожилая дама в кульминации своего рассказа о себе в сердцах воскликнула, что ее жизнь похожа на засохшую колючку. При этом указала на какое-то засохшее растение, возникшее перед ними в этот момент. Антоний добавил к этому, что ее взгляд полностью сконцентрировался именно на этом образе, игнорируя необъятный простор вокруг них. Внутреннее пространство пожилой тапальщицы хомяка ограничено игрой-кликером на экране смартфона, компульсивное реагирование на стимулы из которой исключают иную перспективу проживания жизни, так же как оно исключает возможность расширения сознания для перестройки восприятия происходящего. Поэтическое воображение открывается как способность производства присутствия, выводящего искусство жизни из того компульсивного самопринуждения к повтору одного и того же, исключающему саму динамику жизни как череды новых событий и творческой перестройки опыта в процессе самопреобразования:

Если так, то в процессе этих размышлений мы отнюдь не «заброшены в мир», поскольку в некотором смысле мы открываем мир, преодолев его границы, видя его таким, какой он есть, каким он был до того, как мы начали грезить. Даже если мы осознаем убогость нашего существа – тут действует некая жестокая диалектика – в нас возникает осознание величия. И тогда может начаться деятельность, органичная для нашего существа – работа по возвеличиванию.

Необъятное – внутри нас. Оно связано с экспансией нашего существа, которую обуздывает жизнь, которую парализует осторожность, но которая оживает, едва мы остаемся в одиночестве. Стоит нам минутку побыть в неподвижности – и мы оказываемся в нездешней дали; мы грезим в каком-то другом, необъятном мире. Необъятность – это движение неподвижного человека. Необъятность – одна из динамических характеристик безмятежной мечтательности[406].

Представляя игру воображения как не более чем бесплодный поток фантазии или удел людей искусства, чья работа связана с созданием художественных произведений, мы оказываемся в ситуации, где нам сложно представить Иммануила Канта, рассуждающего об эстетике и способности воображения в качестве фундаментальных основ человеческого опыта[407]. Несущий бремя жизни наугад растерянный индивид, будучи подавленным нейрональным насилием, отказывается не только от повседневного искусства существования, но и от мужества творить, так как это неизбежно связано с игрой воображения. Сложно представить математика Анри Пуанкаре, озадаченного решением трудной задачи, делегирующего эту историю ChatGPT и предпочитающего процессу научного исследования иные формы времяпрепровождения. Тогда как сейчас восхищение тем, что нейроагенты не только ставят исследовательские задачи, но и проектируют «идеальную жизнь», становится новой нормальностью.

Говоря об эмансипации воображения и о расширении внутреннего пространства за счет выхода из гипнотического транса, вызванного влиянием избыточной гиперстимуляции цифровой среды и сервисной экономики, я имею в виду не только способность субъективного проживания своей жизни, но возможность представлять ее иначе. Мне попалась недавно история о семи китайских женщинах, которые совместно построили дом, чтобы провести в нем старость, помогая друг другу и поддерживая до самой смерти. Меня охватили удивление и восторг в связи с таким решением, и первым делом я подумал, как им в голову пришла такая прекрасная идея и кто их надоумил именно так решить вопрос проживания ради избавления от целого ряда экзистенциальных проблем, от экономических до духовных, вплетенных в финальный этап завершения физического существования на земле. Другой пример связан с историей мужчины, купившего остров на Сейшелах. Новый Робинзон Крузо много лет занимался островом вместе со своим Пятницей, который присоединился к нему. Они окультурили пространство, создали благоприятные условия не только для своего проживания, но и для других живых существ, которых они завезли на остров. Когда ему предложили крупную сумму, за которую он мог бы продать остров, он отказался и смог при жизни закрепить за островом статус национального парка.

Цифровая среда, представленная многочисленными продуктами игры чужого воображения в формате сториселлинга и фрагментов продающих нарративов, создает волшебство спектакля, угнетающее работу собственного воображения. Это очарование вездесущих перфомансов вытесняет способность предаваться мечтанию, которое способно родить новое представление о себе и о том, что могло бы произойти, если бы…

Кажется, что мечтательность сродни детской потребности жить грезами, сродни той игре воображения, когда еще не было смартфонов и ребенок, приехавший в гости к бабушке, лежал на кровати и водил пальцем по висящему на стене ковру, воображая, что это не просто узоры, а