Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

или смартфона в принципе, стоит подчеркнуть этот статус использования как вторжения в привычную повседневную жизнь. Захотев посмотреть смешные видео или купить что-то на маркетплейсе, побыть в осознанности несколько минут под руководством приложения или, случайно наткнувшись на какой-то забавный комментарий, поставить ему лайк – подобная практика лишена контекста того процесса персональной субъективации, в которой разворачивается проживание собственной жизни как особой формы индивидуального самопреобразования. Насыщенная технологиями культурная среда отчуждает саму возможность этого субъективного проживания из-за ее несоразмерности и ускоренно-фрагментарной мультимодальности проявлений, не имеющих ничего общего с тем, как протекает жизнь человека в его сугубо личном опыте телесно-эмоционального производства присутствия и связи с близкими людьми. В итоге развитие технологического мира в гипериндустриальной экономике оборачивается для человека неспособностью проживать свою жизнь и практически встраивать различные технические инновации в свой опыт самопреобразования жизни:

Это ликвидация практики, которая заменяется использованием, провоцируемая маркетингом через режимы занятости и рекламные кампании, что вызывает у потребителей потерю savoir-faire и savoir-vivre, то есть потерю знаний о том, как изобретать свою собственную жизнь[401].

Возвращение индивидуации оказывается воссозданием среды, в которой любое техническое образование оказывается лишь инструментом внутри индивидуального и коллективного процесса производства присутствия, где субъекты заботы о себе проживают свою жизнь, а не отдают ее на аутсорсинг ИИ и сервисной экономике, проектирующих опыт на основе пользовательских данных. Взаимодействие субъекта с цифровыми технологиями представляет собой процесс, обратный описанному ранее процессу упразднения индивида, и предполагает иную конфигурацию отношений между человеком и машиной. При таких отношениях происходит взаимодействие, усиливающее процесс индивидуации и возможности самопреобразования отдельных людей и ассоциированных сообществ. Овладение технологией создания музыки на компьютере, рациональное использование нейроагентов для организации индивидуальных рабочих процессов, умеренное и осознанное владение смартфонами и любыми иными цифровыми гаджетами, способность (не) включать новые устройства в повседневные практики существования оказываются новыми испытаниями и вызовами для современного человека, осваивающего эстетику существования на стыке аналоговой и цифровой реальности.

Называя современную форму рыночной экономики капитализмом побуждений, Стиглер предполагает процесс борьбы с нарастающим варварством в контексте растущего самоотчуждения в качестве неизбежного следствия нейронального насилия со стороны аффективно заряженных сервисов, играющих на страхах, надеждах и других глубинных переживаниях уставшего нести бремя жизни наугад человека, заброшенного в эпоху текучей современности. Бурное развитие экономики знаний и когнитивного капитализма производит процесс непрерывного обучения в условиях хаоса и гибких стратегий, формирующих новые тренды в ультрабыстром режиме с поразительной иррациональной непредсказуемостью. В такой среде упрощенный солюшионизм в качестве диспозитива оказывается единственной хрупкой опорой для индивида, не понимающего, что происходит, и не способного опираться на осмысленное управление собой в условиях столь непредсказуемой, диссоциативной, гиперкультурной среды обитания. Это превращает жизни в клишированные сериалы со множеством повторов и отсылок к чему-то уже бывшему и лишенному эстетической ценности[402].

Однако способность само-чувствия и право быть субъектом собственной жизни, проживающим ее в многогранности оттенков и полутонов, невозможно отнять у человека. Стремление быть субъектом собственной жизни может и должно прорасти на основе способности к само-преобразованию, открывающему горизонт для персональной эстетики существования. На ее основе шаг за шагом начинаются изменения самой структуры повседневного опыта и проживания той достаточно хорошей жизни, в которой субъект заботы о себе обретает готовность наполнять прозу личного существования внутренней поэзией и разделять красоту с другими людьми.

§ 47. Внутренняя поэтика повседневной жизни

Зимой я был в Тбилиси и набрел на букинистический магазин, где было немало книг по философии на русском языке. Там я приобрел винтажное издание «Поэтики» Аристотеля, в котором был прекрасен не только сам текст античного классика об искусстве поэзии, но и оформление, шрифты и организация текста. С самим этим текстом у меня возникают две ассоциации. Одна связана с романом Умберто Эко «Имя розы», в котором утерянная вторая часть «Поэтики», посвященная комедии, является предметом философского диспута со слепым монахом Хорхе, который считает смех опасным и разрушительным для средневекового миропорядка. Другая ассоциация сама по себе забавная, потому как в 2017 году я волею судеб работал маркетологом во франшизе Cinnabon и по рекомендации начальника посетил форум, посвященный инновациям в сфере стратегий продвижения. Одним из хедлайнеров форума был крупный столичный маркетолог Ираклий Беселидзе, во время выступления которого я неожиданно для себя не только услышал упоминание «Поэтики», но и с еще большим удивлением обнаружил, что оратор каким-то образом выстроил оригинальную и, конечно же, авторскую концепцию в маркетинге вокруг нескольких принципов рассуждений Аристотеля об искусстве поэзии.

Причудливые ассоциации порой играют более значимую роль, чем первоисточники их возникновения. При размышлении о поэтике в контексте искусства существования приходят самые разные ассоциации, от обрывка фразы о том, что можно увидеть прекрасное в шейных платках и башмаках[403], до рассуждений Хайдеггера об истоке художественного творения; от эстетизации прозаичных событий жизни вроде «Завтрака на траве»[404] у импрессионистов до книги Гастона Башляра «Поэтика пространства». Последняя и задала тон моему осмыслению внутренней поэтики повседневной жизни. В ней для меня кроется ключ к тому, чтобы, оттолкнувшись от основной интенции автора, представить феноменологическую реконструкцию моих размышлений на эту тему.

Каждый раз, когда я ездил к себе на малую родину в поселок Харп, самым завораживающим эпизодом путешествия было движение поезда по тундре, которое длилось порядка шести часов. Бесконечный простор пространства, покрытого мхом и лишайником летом или белой простыней снега зимой, поражал воображение. В одной зимней поездке я сделал заметки в личном дневнике:

Начались горы по обе стороны движущегося поезда. Тянущиеся вдали хребты похожи на кардиограмму спящего под белым покрывалом древнего северного мира. Проезжаем станцию «Полярный Урал», своим именованием отмечающую невидимую границу пунктира полярного круга. Постукивание колес похоже на сердечный ритм этого неприютного для человека мира.

Когда я воспоминаю жизнь среди уральских гор, проходившую в тишине небольшого северного поселка среди вечной мерзлоты, в голове проносятся яркие мгновения экстраординарных событий, которые тесно связаны с особой поэтикой пространства местности. Лесистые сопки, горная река и Уральские горы, окружавшие наш поселок, создавали особую атмосферу контакта с природой. В этом контакте прошло мое детство, и, наверное, вслед за Кантом я мог бы воскликнуть, что меня восхищает не только звездное небо над головой, но и окружающая природа в многообразии ее проявлений. Однажды, когда мне было лет пять или шесть, зимой стихия бушевала так сильно, что к нам в окно залетел огромный кусок шифера и выбил раму. Света не было около недели, и мы жили при свечах, пытаясь как-то пережить