Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Одержимость саморазвитием в современной версии неолиберального селф-менеджмента во многом позволяет интегрировать техники себя в духе стоицизма в повседневный опыт предпринимателей Кремниевой долины и амбассадоров культуры суеты. Квантифицированные пользователи многочисленных приложений для биохакинга и любители цифровой осознанности, следующие наставлениям майндфулнес-приложений, активно используют современные цифровые технологии в практике «персональной духовности», или нейроконтроля над состоянием своего организма. Однако речь идет о комплексном включении сервисной экономики в самые потаенные уголки человеческой души с ее исканиями в сфере духовности и ценностно-смыслового ориентира.

Улучшение своей внешности и диета не являются чем-то новым. Но сегодня самосовершенствование – это больше не только красота или здоровье тела: от нас также ожидают обновления нашего ума и души. И экономика отражает это[398].

Современная цифровая среда изобилует продающими нарративами и рекламой разнообразных практик самопомощи, от вещающих на TED буддийских монахов и ютуб-каналов многочисленных психологов, бодро ставящих диагнозы кинозвездам и героям сериалов, до подключившихся недавно нейросетей, готовых стать по желанию пользователя «понимающим(-ей) другом/подругой» и подсказать, как решить любую проблему, и даже набросать план идеальной жизни на ближайшие годы. Однако все это разноплановое и даже избыточное многообразие инструментария самопомощи не устраняет ни интерпретативного суверенитета, ни избавляет от повседневного проживания собственной жизни, в которой разворачивается либо существование субъекта заботы о себе, либо десубъективация упраздненного индивида, растворяемого в проектируемом опыте потребителя впечатлений и возможностей. Здесь вновь возникает проблема квантифицированного «Я», сотканного из количественных показателей и прочих параметров, и вновь и вновь вторгающегося психополитического управления, лишающего субъекта качественных характеристик и сложной внутренней жизни, проживание которой нуждается в прерывании и паузе механической реактивности, исключающей свободу управления вниманием в процессе взаимодействия с ускоренными потоками данных в цифровой среде.

Все мои клики, перемещения мыши, касания клавиатуры и загрузки записываются и обрабатываются вычислительными способами, и эти данные перемещаются по всему миру, анализируются, хранятся, продаются и используются. Искусственный интеллект участвует в этом процессе обработки данных: с помощью искусственного интеллекта в форме машинного обучения можно анализировать большие объемы данных о многих людях… Но что бы ни было сделано с данными, есть также обратная связь данных, направленных на меня, например с целью самосовершенствования. Я вижу, сколько я бегал и где, и я вижу данные своего тела. Я отслеживаю свои сеансы медитации и занятия йогой, лайки и комментарии к моим постам в социальных сетях, а также персонализированные советы для моего психического здоровья[399].

Это апеллирование данными и выстраивание рекомендаций по любым аспектам персонального существования образует амбивалентную зависимость человека и цифровых технологий, где совершение любого выбора и принятие любых решений оказывается вплетено в сложную комбинацию отслеживания и контроля, где человек занят заботой о своем здоровье и саморазвитием. При этом человек также оказывается объектом интервенций, в которых ему всегда предлагается быть потребителем тех или иных рекомендованных продуктов, сервисов и услуг, которые «идеально подходят ему на основе персонализированного сбора его личных данных». Однако все эти оцифрованные показатели и рекомендации никоим образом не предполагают, что персональный опыт проживания жизни в контексте производства присутствия не может быть редуцирован к многообразию показателей, от уровня сахара в крови до количества пройденных шагов. Целый ряд эстетических переживаний и способов времяпрепровождения оказываются просто за пределами этой цифровой обработки, как оказывается за пределами ИИ возможность проживать горе и радость, чувствовать красоту заката и прикосновения руки близкого человека к волосам, прохладу морского бриза и переживание поэтики пространства в высокогорье, окутанном облаками.

Избыток механистической редукции искусства человеческого существования к нейробиологическим механизмам и пониманию психики в духе оголтелого бихевиоризма вычитает субъекта желания так же, как его вычитает медицинское прочтение депрессии, предлагающее человеку просто регулярно принимать антидепрессанты, чтобы он успокоился, перестал испытывать страдания и жил в режиме «меня ничего не беспокоит», карикатурно воспроизводя буддийский отказ от желания как источника страдания. Технологии себя в оцифрованном квантифицированном «Я» органично вписываются в логику проектирования потребительского опыта, исключающего всякие разрывы и сбои в виде экзистенциального вакуума, нарастающего чувства абсурдности и в итоге той угнетающей усталости от неопределенности, в которой всякий вопрос тонет в избыточности предлагаемых «позитивных решений». Упразднение индивида в потоке собранных данных ради утверждения непрерывной обратной связи для персонализации сервисов и индивидуальных решений любых проблем, от подбора режима питания и сна до ответа на самые сокровенные экзистенциальные вопросы с опорой на выбранную версию когнитивно-поведенческой теории в ChatGPT, оказывается способом перевести субъекта заботы о себе в проектируемого потребителя, послушно следующего цифровым рекомендациям, избегающего интерпретативного суверенитета и доверяющего мудрому ИИ всю свою жизнь без остатка.

Бернар Стиглер, размышляя о гипериндустриальной эпохе как о сервисной экономике, пишет о разворачивании процесса индивидуации в контексте освоения новых культурных форм. Становясь потребителем в новом обществе гиперпотребления и сменяющих друг друга быстрых трендов, человек осваивает техники повседневности, в которых обращение со смартфоном и онлайн-шопинг становятся будничными практиками для самых разных людей любого социального класса. Сервисная экономика исключает тот процесс коллективной индивидуации, в котором разворачивается субъективное присвоение человеком тех или иных технологий себя и практик повседневности. Овладение смартфоном оказывается не просто способом использования цифрового устройства, но специфической формой цифровой жизни, в которой акты субъективного действия или проживания опыта редуцируются до сенсорной реакции и сбора данных для стимулирования последующих импульсивных решений.

Экономика услуг, напротив, лишает психического индивида всех возможностей участия в коллективной индивидуализации, то есть в эволюции его жизненной среды: она опирается на контроль со стороны разработчиков услуг над поведением потребителей, которые, таким образом, являются не ее практиками, а ее пользователями. Проблема в том, что в этих целях потребители и пользователи не находят материал, с помощью которого можно было бы индивидуализировать себя, и поэтому они страдают. Они не только не находят материал, с помощью которого можно было бы индивидуализировать себя, но и становятся деиндивидуализированными: они подвергаются тому, что Симондон назвал потерей индивидуализации. В то же время трансформация образа жизни больше не является динамизмом индивидуализации, а, наоборот, ее блокировкой[400].

Блокировка индивидуации оказывается тем, что лишь небольшая группа разработчиков участвует в создании сервисов и обладает достаточными знаниями и навыками для того, чтобы объемно и творчески находить практическое применение самым разным сервисам и цифровым ресурсам. Основная масса потребителей услуг и сервисов оказывается всего лишь функциональным дополнением для приложений, находясь в статусе тех самых упраздненных индивидов, чей технический репертуар сводится к умению нажимать несколько кнопок, свайпать и скроллить. Говоря об использовании нейросетей