Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Подобное состояние не-чувствия к тому, что именно происходит, какие эмоции и чувства переживаются и как это влияет на текущее само-чувствие и пребывание, оборачивается специфическими формами отношений не только с собой, но и с другими. Мир отношений превращается в широкое поле манипуляций, проекций и отыгрываний, которые могут разворачиваться в многообразии «сценариев и игр»[380], что, с одной стороны, неизбежно в человеческих отношениях, но с другой стороны, человек, обретающий статус субъекта заботы о себе, движется к иному качеству связи со значимыми людьми и формирует иное восприятие другого.

Эмоциональный сториселлинг, преобладающий в современном инфлюенс-маркетинге, вращается вокруг примитивного переживания «счастливых мгновений», которые выступают крючками-триггерами для увеличения продаж. Истощенный усталостью от неопределенности, апатичный или тревожный индивид готов прильнуть, словно к материнской груди, к очередному рассказу о счастливой жизни, успехе и фантастических перспективах возможной жизни, лишь бы не проживать свои текущие чувства и формировать ту аффективную толерантность, которая включает в себя «целый ряд ресурсов и действий, которые делают возможным сознательное переживание эмоций»[381]. Способность к эмоциональному разнообразию и широкий репертуар эстетических граней чувственного опыта открывают горизонты для расширения пространства связи с другим человеком. Это позволяет проживать сложные и глубокие чувства, не гасить их в обыденности, компульсивном повторении, гнетущей скуке и рационализации, позволяющей вести бесконечные разговоры о чем-то ином или комментировать чьи-то мысли в Сети, вновь и вновь избегая контакта с собой и на этой основе открывающейся возможности встречи с собой. Психоаналитик Антонино Ферро описывает случай с одним пациентом, со страхом удерживающим себя в том состоянии самоотчуждения, когда привычная жизнь оказывается способом удержания себя от выхода из затяжного кризиса:

Кармело предпочитает утомительную обыденную жизнь со своей женой, которую он уже не любит на протяжении долгого времени, вместо того чтобы рискнуть пройти сквозь Геркулесовы столбы, которые появляются в его сне, когда он встречает коллегу, способную пробудить в нем интерес. В сущности, он выбирает знакомый и понятный опыт прирученных аспектов его личности вместо того, чтобы пуститься на поиски возможных новых эмоциональных измерений[382].

Растерянный упраздненный индивид начинает путь из той точки, где ему предстоит прощание с иллюзиями, связанными с постоянно отложенной жизнью потребителя возможностей, невротизированного трудоголизма mind worker и маневрирования в антикризисном управлении ради новых достижений. Возвращение к контакту со своими чувствами и ощущениями в настройке на поступательное движение к достаточно хорошей жизни через овладение искусством маленьких шагов нуждается в обретении статуса субъекта, который осознанно проживает свою жизнь, учится распознавать эмоции и испытывать разные чувства, отказываясь игнорировать то, что происходит именно сейчас.

Другой – притягательная категория в самых разных аспектах гуманитарной мысли, от литературоведения и социологии до психоанализа в его разных модальностях. В контексте текучей современности другие – это чаще анонимные вспышки речи и образы на экране смартфона. Это поток поверхностных выхолощенных впечатлений от лиц, эмоций, мимолетных бликов красок, обрывков чувств, когда человек скроллит ленту в социальных сетях или надеется на удачу в дейтинг-приложениях, фоном переживая, что большинство фотографий потенциальных партнеров – всего лишь умело конструируемые посредством нейросетей фейки. В этой череде мнимого разнообразия обнаружение со-присутствия, та длительность совместного пребывания по ту сторону информационного шума голосов в дружеском или любовном общении становятся чем-то вроде дара и большой удачи. Морис Бланшо в своей небольшой работе, посвященной Фуко, не только излагает идеи мыслителя, но и в конце делится трогательным сообщением – свидетельством дружбы:

Дружба была, может быть, обещана Фуко как посмертный дар – вне страстей, проблем мысли, жизненных опасностей, которые для других он предчувствовал лучше, чем для самого себя. Свидетельствуя в пользу творчества, нуждающегося более в изучении (непредвзятом прочтении), нежели в прославлении, я думаю, что остаюсь верным, пусть и неловко, интеллектуальной дружбе, которую его смерть, очень для меня мучительная, позволила мне сегодня обнародовать: и вот я вспоминаю слова, приписываемые Диогеном Лаэртским Аристотелю: «О, мои друзья, где возьмешь друга»[383].

Это теплое дружеское отношение раскрывает характер отношений Бланшо и Фуко, свидетельствуя не только об интеллектуальной близости коллег, но и о глубокой привязанности друг к другу. Другой раскрывается в близких отношениях как иной, не как тот, кого ты просто знаешь и с кем можно разделить беседу или встречаться время от времени ради приятного времяпрепровождения. Экзистенциально со-присутствие другого оборачивается обнаружением самой природы человеческой жизни как связи с другим. В частности, Михаил Бахтин осмысляет покаянное отношение в религиозном контексте как длящийся процесс во внутреннем нравственном самоотчете, в котором просительные интонации[384], отраженные, например, в Псалмах Давида-царя, не пронизаны порицанием себя и испепеляющей самокритикой, доводящей до отчаяния[385]. Историк церкви Владимир Лосский приводит такое сравнение:

…классический образ педагога покажется весьма слабым каждому, кто почувствовал в Боге просящего подаяния любви нищего, ждущего у дверей души и никогда не дерзающего их взломать[386].

Этот опыт просящей любви со стороны Бога оказывается категорически несовместим с рассуждениями Фуко о том, что в практиках ранних христиан исчезла та ориентация на заботу о себе, в которой было возможно искусство существования в его глубоко персоналистской перспективе. Напротив, христианская традиция открыла иной горизонт восприятия отношений с другим и вывела производство присутствия из опыта сугубо индивидуалистической практики, где личная рефлексия и различные духовные упражнения могут быть разделены с ближним и сам онтологический статус[387] человека располагал к связи с другим. В заботе, понимаемой как спасение, заботящийся нуждается во Христе, в связи с чем структура заботы расширяется до отношений с другим, а не только с самим собой. Набор рациональных рефлексий и телесных аскетических практик по-прежнему играет определенную роль, но теперь забота становится вспомогательной, а не приоритетной. Забота о душе встраивается в структуру взаимоотношений с другими, но не на той основе, которая имела место у того же Сократа: заботящийся заботится о себе, но с тем чувством, что от этой индивидуальной заботы будет лучше всему полису. Экзистенциальные координаты движения заботы переходят из интровертированной формы философствования, укрываемого безраздельным авторитетом разума, в экстатическую форму отношений с Богом и ближними, основанных на «не ищущей своего» любви[388].

Эта краткая вставка из христианской религиозной традиции призвана подчеркнуть, что сама практика заботы о себе из различных стилей жизни, так или иначе отсылающих к искусству существования, не имела строго индивидуалистической ориентации и не была приоритетом сугубо позднеантичных школ