Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

разделе – наброски и зарисовки к перенастройке отношений с собой и другими людьми, без которых категорически сложно представить возвращение статуса субъекта заботы о себе в персональном искусстве существования.

§ 44. Сомаэстетика. Возвращение контакта с собой

Индивидуализированный предприниматель самого себя, как я писал ранее, находится в глубокой изоляции как от живой связи с другими людьми, так и от контакта с самим собой по причине избегающей формы отношений с собственным пребыванием в мире. Ускользающее настоящее и потребительское отношение к себе и другому в качестве ресурса на пути к «личным целям» содействуют конфигурации такого опыта, в котором алекситимическая фактура внутренних переживаний, высокая толерантность к боли (всегда можно выпить обезболивающее или антидепрессанты) и сенсорная депривация в экзистенциальном смысле этого слова сопровождают субъекта достижений на его пути к новым вершинам.

Жизнь с хроническим дискомфортом, от болей в спине и мигреней до тяжелых ментальных переживаний, которые заглушаются приемом лекарств лишь на время и продолжают быть верными спутниками существующего на пределе субъекта достижений, вшита в логику психополитического управления в качестве настроек по умолчанию. Нарративы неостоицизма, призывающие мужественно переносить невзгоды, повышать толерантность к риску и мотивировать себя фразами «соберись, тряпка» и «будь мужиком» (даже если вы относитесь к другому полу), дополняют и без того сложное положение растерянного индивида, испытывающего множество оттенков боли в наращивании негативной нейропластичности, помогающей повысить толерантность к ней. Жизнь в чувственной форме становится полярной – остается возможность ощущать лишь чрезмерно яркие избыточные формы удовольствия или страдания, которые потрясают внутренний мир новостями о катастрофах или изобилуют вспышками чужого счастья на экране смартфона.

Моя супруга, будучи двигательным терапевтом, регулярно сталкивается со взрослыми людьми, которые приходят на консультацию только в крайних случаях, когда уже совсем скрутило спину и невыносимо даже пошевельнуться. Люди живут в хроническом стрессе, терпят порой невыносимые боли, снимая острые состояния обезболивающими таблетками, делают «блокады» или прибегают к мудростям народной медицины. Но в итоге приходят к тому отношению с собой и собственным телом, где их боль не уходит, лишь изредка приглушается. Фактически человек живет с ощущением непрерывной боли, но, чтобы не находиться в состоянии постоянного ее переживания в результате нарастающей негативной нейропластичности, исчезает сама способность к само-чувствию. Притупление сенсорных анализаторов и чувствительности к каким бы то ни было ощущениям и сопровождающему их эмоциональному переживанию боли оборачивается для субъекта желания не буддийской нирваной, а состоянием экзистенциальной замороженности. Широкий репертуар субъективных состояний входит в контекст осмысления современных представлений о «хронической боли»:

Сюда входят телесные ощущения, переживание времени и сопутствующие психические состояния – депрессия, тревога, склонность к суициду, а также чувство стыда, вины, разочарования и одиночества[355].

Состояние прекарной неуверенности в эпоху текучей современности сопровождается всей палитрой описанных выше составляющих хронической боли и связанных с ними состояний, к которым добавляются специфические переживания, вызванные избыточной приватизацией стресса и самостигматизацией от ощущения, что ты «не вывозишь», что недостаточно продуктивен или не поспеваешь за модными трендами в образовании, потреблении и построении профессиональной карьеры. В связи с чем помогающие специалисты делятся свидетельствами пациентов об особом типе переживаний, связанном с давлением рыночного общества достижений:

Такие пациенты говорят о вызывающем ужас страхе, что кто-нибудь увидит, сколь изолированно они себя чувствуют или сколь поверхностны их желания и сколь пуста их грандиозность, претендующая на то, чего не может быть[356].

Субъект заботы, обретая статус-кво в долгом процессе реабилитации, начинает свой путь с признания бессилия перед широкой палитрой чувств и ощущений, связанных с разочарованием в том, чтобы быть потребителем возможностей или mind worker, а также непрерывно маневрировать в антикризисном управлении собственным жизненным бизнес-проектом, понятым как фатальная неизбежность, без альтернатив для организации опыта повседневной жизни. Нелегкая задача по прерыванию компульсивной зависимости от драмы, в которой опора на жизнь в хронической боли и негативная нейропластичность в качестве принятия страдания как основы бытия оборачиваются своеобразным тяжелым похмельем, грозящим продолжиться новыми срывами или другими способами избегать контакта с собой. Это сложная психофизиологическая история, где социально-психологический стресс сочетается со сложными соматическими процессами и перестройкой опыта на самых разных регистрах внутренней жизни и повседневных практиках. Возвращение полноценного само-чувствия сопровождается восстановлением способности принимать свои состояния и чувства, настраивать режим дружеского поддерживающего контакта с собой на уровне отношений со своим телом.

Специфические формы токсического нарциссического стыда и вины за невозможность соответствовать перфекционистским идеалам рыночного общества вынуждают субъекта достижений к фоновой тревоге относительно реальных проблем. Отсутствие способности к риску, переживания о прекарной занятости и нестабильном доходе добавляют ту приватизацию стресса, где возникают сложные чувства, усугубляющие изоляцию, одиночество и ту экзистенциальную растерянность, которая то заставляет чувствовать полнейшую апатию и нежелание действовать, то выражается в хаосе компульсивной активности, не имеющей какой-то рациональной цели или смысла. В итоге весь этот репертуар телесных ощущений и эмоциональных переживаний исключает не только способность к рациональному осмыслению реальности и грамотному целеполаганию с опорой на понимание границ личной ответственности и реального положения дел, но подавляет способность ясно чувствовать собственное тело и опираться на свое само-чувствие в принятии повседневных решений. Неадекватная оценка собственных физических ресурсов и когнитивных способностей, восприятие себя, искаженное от недосыпа и дисфункционального режима питания, и эмоциональная взвинченность создают препятствия для того, чтобы принимать ситуативные решения исходя из ответов на вопросы «что именно я сейчас хочу/могу делать?», «каким образом мне нужно это осуществить с опорой на оценку собственного состояния и реального положения дел в моей жизни?» и даже шире – «каким образом я могу это осуществить в культурном ландшафте среды текучей современности?».

Морис Мерло-Понти в своей культовой книге «Феноменология восприятия» предложил переход к посткартезианской феноменологии, ориентированной на телесность субъекта, в отличие от того сценария, что имел место в версии Эдмунда Гуссерля. Там субъект, двигаясь «назад к вещам», возвращался в итоге к их «интенциональным формам»[357], явленным в сознании. До перехода к телесному субъекту Мартин Хайдеггер осуществил переход к осмыслению повседневного бытия-в-мире, совершив в некотором смысле революцию и переведя внимание на то, что исследование разворачивается внутри повседневности, а не в изолированном сознании наблюдателя-инопланетянина, следящего со своей башни из слоновой кости за мирской суетой. Бытие субъекта заботы о себе разворачивается как телесное присутствие в мире, где он ежедневно взаимодействует прежде всего со своим собственным телом, пробуждаясь, завтракая, проживая множество микрособытий, встречаясь с людьми и контактирует с вещами посредством собственного тела.

Феноменология телесности у Мерло-Понти выводит тело из статуса «механического объекта» для исследования биологов-бихевиористов,