Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

стандарты такого отношения к жизни, где сам факт субъективного проживания ученым того или иного события категорически не имеет никакого значения и важным остается только теоретический осадок после многократной экспериментальной проверки той или иной гипотезы[338].

В таком контексте исследование сталкивается с трудностью выработки «нетолковательных категорий»[339] не только для создания нового вокабуляра гуманитарных наук, ориентированного на осмысление феномена производства присутствия, но и для сугубо прикладной жизни, где человек проживает свою повседневную жизнь, но при этом испытывает замешательство по отношению к тщетным поискам смыслов в цифровой среде или многообразной селфхелп-литературе. И не имеет какого-то иного способа отнестись к тому, что его присутствие всегда уже конституировано как форма заботы о себе, требующая ясных ориентиров в том, как и что делать день за днем и что значит проживать свою жизнь в собственном смысле этого слова. Когда речь идет о той манере стихосложения, которую предлагает упомянутый ранее Франсис Понж или приходят на ум труженики анимационной студии Ghibli, то речь идет о производстве присутствия в том смысле, что сам процесс проживания неразрывно связан с проявлением в артефактах субъективного творческого начала. Гумбрехт, различая «культуры значения» и «культуры присутствия», выделяет серию критериев, позволяющих обнаружить специфические характеристики каждой.

В культурах значения интеллектуальная деятельность, практики интерпретации, способы осмысления реальности и самого себя могут быть оторваны от того, что происходит в конкретном пространстве и ситуации – от декартовского рационализма до многочисленных гайдов в интернете и модном нынче инструктаже от ChatGPT на все случаи жизни. В культурах, ориентированных на присутствие, телесный и эмоциональный опыт, переживание ситуации в ее длящемся контексте оказывается превалирующим. Я помню, как мы с двумя товарищами детства плыли на большом куске пенопласта по горной речке. Спустя много лет я вспоминаю, как ощутил леденящий холод быстро текущей воды и переживал озадаченность и самой ситуацией, и странным энтузиазмом моих спутников, очевидно не страдающих склонностью к катастрофизации и проектированию в воображении печальных последствий опрометчивого решения использовать столь хрупкое плавательное средство для движения по стремительным водам горной реки. Этот опыт концентрированного присутствия обнаруживал объем и фактуру того, что происходило тогда. И попытки понять происходящее никак не умаляли того, что проживаемый опыт и восприятие ситуации были предельно ощутимыми в многогранности чувств.

В культурах, ориентированных на значение, преобладает изоляция индивидуального сознания как точки, изнутри которой осуществляется позиция наблюдателя с последующей интерпретацией происходящего с опорой на самопознание и рефлексию. Расщепление опыта на восприятие и процесс индивидуального осмысления того, что было увидено и прожито начиная со знаменитого картезианского поворота в истории, оказывается опорой для западноевропейского способа мышления. Лежащий на кушетке психоаналитика пациент в потоке свободных ассоциаций представляет собой, по мнению Фрейда и Лакана, лишь «материал для анализа». Сам его статус «анализанта», как и статус «аналитика», фиксирует способы отношений между двумя людьми, расположившимися в пространстве. В этой связи сетования обывателей на поп-психологов в интернете, которые занимаются гипердиагностикой или вешают ярлыки нарциссов и абьюзеров, оказываются вполне естественной реакцией на столь гипертрофированное пристрастие к извлечению значений и толкованию[340]. С другой стороны, культуры присутствия обнаруживают некое поле единения в пространственном отношении, подобно персонажам из фильма «Любовное настроение». Мы наблюдаем немногословные встречи и насыщенное сложными переживаниями со-присутствие в контексте проживания вместе с ними эстетического опыта в разных его гранях. Присутствие внутри этих культур переживается как часть целостного опыта взаимосвязи с другими и реальностью в разных ее измерениях[341].

Культура значения обосновывает легитимность знания с опорой на рефлексивную практику самого субъекта познания, когда условный адепт картезианского взгляда на мир производит очередную порцию его истолкований. Гуссерль в проекте феноменологического предприятия по реформе научного знания демонстрировал эту приверженность декартовскому пафосу при помощи введения в словарь таких понятий, как «интенциональный объект». Любой воспринимаемый и познаваемый объект существует как данный в сознании субъекта, что предполагает исходную окраску восприятия в том самом «герменевтическом поле», где восприятие, интерпретация и различные практики по извлечению значения тесно переплетены с процессом субъективации и актов самопознания. В культурах присутствия знание дано свыше или является результатом таких отношений между истиной и субъектом, в котором истина переживается в процессе самопреобразования. Переживание процесса понимания чего-либо похоже на внутреннее потрясение или трансформацию, которая, несомненно, свидетельствует о таком типе связи субъекта с миром, где процесс познания напоминает «просвет экзистенции»[342] и «событие самораскрытия мира»[343].

В христианской агиографии знаменита история святой Марии Египетской, чье житие до сих пор читают в церквях в середине Великого поста для поддержания аскетического настроения верующих. Святая Мария до начала христианской жизни и ухода в египетскую пустыню была представительницей древнейшей профессии, но затем духовное потрясение радикально изменило ее понимание жизни, и она провела остаток дней отшельницей, ведя аскетическую жизнь в посте и молитве. Это одна из множества историй, представленных в агиографических сборниках, составленных в разные периоды христианской истории о людях, выбравших стиль жизни, радикально соответствующий тем отношениям с Богом, которые предполагали переживание связи с истиной на экзистенциальном, а не на интеллектуальном уровне.

Культура значения вращается вокруг знаков и семиотического производства. Личный бренд и потоки сториселлинга, политический популизм и генерация перфомансов в обществе спектакля выступают яркой иллюстрацией ориентации на «скользящие означающие» в эпоху текучей современности. Манипуляции знаками в контексте брендинга компаний или создания новых модных трендов не имеют никакого отношения к вещам. Сумка Birkin или причудливая одежда Balenciaga стоит огромных денег именно из-за печати брендов, а не из-за себестоимости своей продукции или какого-то материального обоснования ценообразования. Культура присутствия ориентируется на вещи и реальные события. Можно сказать, что, когда я покупал свою первую пару босоногой обуви и ощутил, что сама ходьба стала совсем иным процессом, это было возникновение особого союза с вещами. Первую пару я носил около трех лет и, когда на подошве появилась дырка, приобрел новую. Другой пример – коллекционирование марок. Когда я приходил на встречи с филателистами в парке, где они собирались по выходным, там царил особый вайб, знакомый любым коллекционерам как марок, так и виниловых пластинок. Взаимодействие с живыми людьми в парковой зоне и осмотр новых находок для пополнения своей коллекции – ни с чем не сравнимый опыт. Это ощущение от связи с вещью может быть маркёром, отличающим фантастический «бренд-/трендфетишизм» в нашу эпоху от переживания связи с реальными вещами.

Важным акцентом является связь между темпоральностью и культурой значения в том смысле, что история с отложенной жизнью, потреблением возможностей, рисками и тревогой о будущем всегда прокручивается в голове