Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Упраздненный индивид в начальном движении к обретению статуса субъекта заботы о себе и неизбежного в эпоху текучей современности интерпретативного суверенитета ищет хоть какую-то опору. Исключая сценарии потребления чужого сториселлинга и формирование новых магических верований в духе «постучи себя по лицу, и Вселенная услышит тебя, подарив тебе партнера и деньги», возникает вопрос о той форме жизни, в которой разворачивается производство присутствия в виде проживания повседневной жизни как своей собственной.

Мишель Фуко, придавая важность теме искусства существования в контексте преобразования субъектом самого себя, обращает внимание на то, как «жизнь становится объектом эстетической формы»[349]. Жизнь обретает форму, не становясь предметом искусства или своеобразным перфомансом художника, поэта или музыканта. Сама жизнь в процессе повседневной деятельности, ежедневной рутины и той прозаичной последовательности микрособытий, решений и встреч с другими людьми, которыми она в большей степени и является, устремлена к некой форме. Говоря о том, что человек хочет жить счастливую жизнь или стремится добиться успеха, он так или иначе представляет себе некую форму жизни, которая может отличаться индивидуально и быть для каждого чем-то своим. Однако, независимо от того, будет ли образ жизни связан с дорогими машинами, яхтами, путешествиями и большим количеством денег или скромным домиком в деревне с огородом, садом и петухами по утрам, речь идет о том, что можно назвать формой жизни.

Растерянный упраздненный индивид в той предельной фазе самоотчуждения, когда его чувство бездомности в пространстве гиперкультуры достигает апогея, оказывается напрочь лишен контекста. Гнетущее чувство выученной беспомощности и непонимание, куда и зачем двигаться, чего желать и как вернуть себе чувство осмысленности существования вместо раздирающего изнутри чувства абсурдности, может быть отмечено глубоким ощущением утраты контекста. Специфическая бездомность и отсутствие ясного контекста хорошо иллюстрируются переживаниями релокантов, которые в спешке изменили не только место жительства, но и весь свой образ жизни. Личный мир как пространство-время субъективного переживания многообразных отношений с окружающими вещами, людьми и событиями оказывается в экзистенциальном вакууме, где совершенно другая реальность и отсутствие связей предлагает выстраивать все с нуля. От обустройства нового места жительства до поиска новых мест для прогулок, кафе с любимым кофе и, конечно же, знакомствами с новыми людьми. Дочь переезжала вслед за нами спустя пару лет, и мы участвовали и были свидетелями того, как она выстраивала заново быт, искала аналог корма для котов, заводила новые знакомства, посещая квиз-тусовки, осваивала пространство города, находя те места, которые отвечают ее эстетическому вкусу. Создание нового контекста и освоение пространства для производства своего присутствия имеет прямое отношение к тому, чтобы производить жизненный мир на новом месте и создавать новые связи с людьми и вещами, не утопая в ностальгии по утраченному былому или не скрываясь в цифровом эскапизме непрерывного погружения в мир чужих грез.

В контексте возвращения себе статуса субъекта заботы о себе, еще до обретения устойчивого интерпретативного суверенитета, человек начинает осваивать свое повседневное присутствие, выходя из алекситимической замороженности и нечувствительности к ощущениям в собственном теле, а также возвращая себе способность контакта с реальными вещами и связи с живыми людьми. Рахель Джегги, осмысляя самоотчуждение, отмечает присутствие в нем специфического ощущения чужеродности своей жизни в самых разных ее аспектах:

Отчужденный субъект становится чужим для себя; он больше не ощущает себя как активного субъекта, а скорее чувствует себя пассивным объектом во власти неизвестных сил. Можно говорить об отчуждении, «где люди не находят себя в своих собственных действиях» или там, где мы не можем быть хозяином над существом, которым мы сами являемся (как мог бы выразиться Хайдеггер). Человек, словно инопланетянин, является чужим в мире, который сам создал[350].

В состоянии предельного самоотчуждения индивид переживает ощущение утраты контекста и того, что он управляет своей жизнью на уровне контроля собственных аффектов и ощущений, что сама эстетическая форма его жизни оказывается расстроенной и фрагментарной. Ощущения, чувства, мысли находятся в состоянии сильнейшего стресса и экзистенциального кризиса, они спутаны и поглощены туманом неясности. Утрата власти над внутренней жизнью и готовность спокойно принимать осмысленные решения предполагает неспешное – по принципу «день за днем» – овладение искусством маленьких шагов[351].

Использование выражения «форма жизни» в сугубо индивидуальном ключе в данном случае может быть заменено словосочетанием стиль жизни в том смысле, как мы употребляем слово «стиль» для определения манеры письма определенного художника или сочинения мелодии того или иного музыканта. Это некая персональная манера жить и мыслить, чувствовать и действовать, характерная для того или иного человека и считываемая как его собственная. Однако нам порой проблематично ясно выразить, в чем именно она заключается. Мы можем перечислять черты характера, поведенческие паттерны, способы выстраивать отношения с людьми и вещами, круг увлечений и интересов – и так собирать кусочки пазла, из которых состоит повседневная жизнь человека. Говоря о том, что жизнь утрачивает форму и теряет черты осмысленно проживаемой жизни (в характере угнетающего тревожного беспокойства, компульсивного повторения магических ритуалов или ухода в глубочайшую изоляцию психического убежища), я не стремлюсь выделить новые критерии стигматизации того или иного способа существования. Моя цель – подчеркнуть и провести различие между тем, что отличает жизнь человека, осознанно выбирающего путь субъекта заботы о себе, и жизнью человека, вынужденно увязшего в статусе упраздненного индивида в той предельной десубъективации, где своя жизнь воспринимается как предельно отчужденная и лишенная черт личного присутствия.

Рахель Джегги, описывая форму жизни, подчеркивает тот факт, что человек осваивает форму жизни стоика или городского жителя, буддийского монаха или американского финансиста в том смысле, что ведет свою жизнь более или менее активно, реализуя субъективность в разнообразии практик повседневного существования. Человек – как любитель посиделок в кофейнях, или читатель философских книг, или коллекционер виниловых пластинок, или тот, кто по утрам практикует Animal Flow, или музыкант, играющий на фортепиано, или участник храмового богослужения – осваивает социальные практики и культурные формы, в процессе которых создает свою культуру себя и те модусы субъективации, что задают его личный стиль существования. Однако степень своего в этих практиках остается под вопросом до тех пор, пока все происходящее не обретает черты проживания жизни и той персональной эстетики существования, в которой человек ощущает, что живет свою достаточно хорошую жизнь.

Говоря о форме жизни в эпоху текучей современности, я предлагаю определять ее через наличие осмысленного контекста отношений с людьми и вещами, в которых выбор занятий, увлечений, смыслов и ценностей, построение отношений и взаимодействий с другими людьми не подчинены таким воображаемым конструкциям, как «модные тренды» или