Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

и понимании человеком самого себя, – везде речь идет об определенных правилах, словарях, нормах, знаниях и тому подобных поддающихся рефлексии и вербализации вещах. Но примечательно то, что сама жизнь разворачивается не только в разговорах о ней и даже не столько в различных интерпретациях того, как именно она может быть прожита, но как длящееся присутствие, которое может обрести форму беседы или даже критического высказывания о чем-либо. Мне как-то попались слова святого Григория Паламы, защищавшего стиль жизни восточно-христианских исихастов в XIV веке в споре с итальянским гуманистом Варлаамом Калабрийским. В дебатах с любителем схоластических споров святой высказался так: «Слова побеждаются словами, но кто победит жизнь?» Это вопрошание метко схватывает особенный характер человеческого присутствия за пределами всякой герменевтики и отсылает к той негативности опыта, в которой под последней понимается отсутствие вербализации и нагруженности значениями в процессе переживания самой жизни в разных ее эстетических проявлениях.

Примечательно финальное высказывание психоаналитика Джоша Коэна, предложившего в своей статьей детализированный экскурс по ключевым концептам и опорным точкам мышления Бён-Чхоль Хана. Его меткое высказывание демонстрирует тот факт, что жизнь в каких-то своих значимых аспектах остается за кадром или за пределами того, что может быть выражено словами в текстах или представлено в интервью/подкастах и тому подобных вещах. Человек по ту сторону перформативной аутентичности вдруг оказывается кем-то другим, и сама его жизнь вдруг обнаруживает себя как своеобразное опровержение корпуса его идей, сообщая о себе этим опытом нечто важное.

Интервью Хана в El Pais 2023 года заканчивается тем, что после выключения диктофона он предлагает собеседнику переместиться в его любимый итальянский ресторан. Поедая тарелку рыбного супа, он расслабляется, шутит, получает удовольствие от непринужденной беседы, чего, кажется, не хватало в формальной обстановке. Как такое вливание жизненной энергии и игры могло бы повлиять на его творчество? Хан, скорее всего, возразит, что такие проблески позитива лишь притупят негативную сторону его мышления. Но я не могу не задаться вопросом – может быть, все наоборот?[314]

Проблески живого проявления автора, которые по какой-то причине выпадают из хода его размышлений, вызывают когнитивный диссонанс и справедливое вопрошание, которым заканчивается реплика Коэна. Само присутствие оказывается чем-то иным и разворачивается в другой перспективе, когда исчезает необходимость быть тем, кто «занимается критикой современного общества». Но оставим Хана в покое. И вернемся к тематизации эстетик существования.

Когда Мишель Фуко, приехав для прочтения курса лекций в Японию, оказался в дзенском храме и беседовал с монахом, он искренне интересовался практиками и нормами поведения, правилами и самой эстетикой существования в стиле дзен. Однако сама постановка вопросов и способы говорить привязаны к желанию понять и разобраться, в них вполне естественное для западных гуманитарных исследований стремление истолковать нечто и представить это в виде интерпретации[315]. В этом стремлении к обнаружению того, что может стать основой той или иной герменевтики субъекта, лежит представление о дискурсивном мышлении как основе и неустранимой опоре самого присутствия человеческого бытия в мире. Эта неисчезающая черта всей европейской традиции философствования обнаруживает себя в стремлении прочесть, истолковать, объяснить и рационально упорядочить все, что затрагивает существование человека. Будут ли это сугубо теоретические концептуализации больших мыслителей или какие-то руководства по самопомощи в стиле «как быть счастливым и успешным», везде так или иначе можно обнаружить определенную герменевтику субъективности, где система правил и норм толкования, ведения той или иной языковой игры будет задавать саму траекторию проживания повседневной жизни и способы ее организации.

Но тогда возникает резонный вопрос: почему у Фуко тема эстетики существования появляется наряду с тематизацией заботы о себе в поздний период творчества? Отчего оказывается недостаточным само осмысление технологий себя в их связи с практиками философской жизни, где необходимо прояснить связь между теоретическим дискурсом тех же стоиков с их образом жизни, в котором положения их философии становятся в том числе и этическими нормами? В чем резон говорить именно об эстетике существования и каким образом проблематизация, связанная с этим понятием, помогает лучше прояснить, как человеческая жизнь обретает форму в процессе овладения искусством существования? Эта череда вопрошаний, как мне думается, обнаруживает нечто важное в том, чтобы осмыслять возможности организации повседневной жизни на неких иных основаниях, отсылающих именно к тематике эстетического в широком смысле этого слова, нежели к попыткам выйти из кризиса повествования с помощью инструментов очередной герменевтики, которая сможет спасти растерянного субъекта заботы, то бросающегося искать смысл вместе с Виктором Франклом, то углубляющегося в эзотерические поиски с полным погружением в пучину бессознательного вместе с адептами психоанализа Лакана или просто тапающего хомяка в компульсивных попытках самоустраниться от нарастающей невыносимости жизни наугад.

Озадачившись поиском ответа на вопрос, как именно в европейской традиции возникает специфический опыт сексуальности и сама тематизация этого опыта начиная с Античности и в последующие эпохи, Фуко одновременно с этим осознал, что его интересует не столько сама история сексуальности (как ранее его интересовала генеалогия систем знания и власти), но становление европейского субъекта в том его качестве, где, будучи субъектом желания в самом широком смысле слова, он мог действовать автономно, опираясь на ту или иную систему норм, правил и способов регламентации своего поведения, которые по мере исторического развития содействовали производству новых форм опыта. Сократ и его ученики, стоики, эпикурейцы, христиане и другие сообщества создавали условия для определенных форм опыта, где та или иная герменевтика себя вместе с тем предлагала эстетики существования, стили жизни и техники себя, разнообразное переплетение которых позволяло проявляться тем или иным формам субъективного опыта в определенный культурно-исторический период.

Фуко в поздний период творчества интересуется различными практиками субъективации, тем или иным образом обращая внимание на «преобразующее испытание самого себя в игре истины», и определенной аскетической практикой, связанной с «упражнением себя в движении мысли»[316]. В этом самопреобразовании разворачиваются не только практики заботы о себе в той или иной форме с опорой на ту или иную герменевтику субъекта, но и то, что выделено им в качестве эстетики существования, под которыми он понимает:

…продуманные и добровольные практики, посредством которых люди не просто устанавливают для себя правила поведения, но стараются изменить самих себя, преобразовать себя в собственном особом бытии и сделать из своей жизни произведение, несущее в себе определенные эстетические ценности и отвечающее определенным критериям стиля[317].

Эстетика, или искусство существования, предполагает не столько какую-то особую приверженность чувству прекрасного или те формы эстетства, которые можно встретить в молодежной среде, увлеченной разными «модными эстетиками». Здесь скорее