Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

Резовская, как будет сказано ниже, совершила грубую конспиративную оплошность, едва не приведшую к аресту руководителей отряда. Воробьёв своей невыдержанностью наряду с Н. Лиходедовым сорвал покушение на Дубасова. Так что Трауберг — в общем недурной психолог — действительно мог иногда

ошибиться. Однако во время следствия и суда Резовская и Воробьёв вели себя безупречно, не сказав ничего лишнего.

О Макарове, 13 августа 1907 г. застрелившего начальника Петербургской одиночной тюрьмы («Кресты») А. А. Иванова, подробно будет говориться в соответствующей главе. Здесь только скажем, что Макаров был одним из «образцовых» террористов ЛБО: он безукоризненно вел себя как во время самого акта, так и на следствии, суде и в момент казни.

Подведем итоги. Имеющиеся факты в целом опровергают обвинения автора мемуарной заметки в адрес руководства ЛБО. Ошибки при подборе членов отряда имели место, но система приема лиц в ЛБО не была формальной и легкомысленной.

Третий тезис неизвестного мемуариста — это легкое отношение деятелей ЛБО к человеческой жизни. Он пишет: «В массе своей членами Летучки не поднимался вопрос: „Почему и на каком основании они имеют нравственное право убивать человека? Кто дал им это право?“ <...> Он казался им решенным сам собой и до того очевидным, что ежели б спросить кого-нибудь из этого рода боевиков — <...> он смог бы ответить разве только: „А разве вам это само собой не ясно? <...> Да ведь этот же человек агент правительства, а потому... о чем же здесь разговаривать!..“»

Такое восприятие людей, занимающих административные посты, вело — по мнению автора очерка — к тому, что жизнь любого, в том числе и товарища по отряду, не казалась особо ценной. В качестве доказательства приводится история с гибелью Егорова из-за отказа ЦК ПСР выделить деньги на его спасение. Мемуарист утверждает, что при более глубоком понимании ценности человеческой жизни члены отряда должны были «выйти из него, дабы не принимать на себя тяжелой ответственности за никому не нужную смерть Николая Егорова».

Что касается дела Егорова, то нами уже описывалась реакция боевиков на поведение ЦК ПСР в этом эпизоде: горе и скорбь по товарищу, с одной стороны, и негодование на бездушие ЦК — с другой. Но выйти в знак протеста всем членам ЛБО из отряда (или вообще из ПСР) означало бы бегство с поля сражения, т. е. фактически дезертирство. Это было бы то же самое, как если бы во время войны серьезное боевое подразделение самораспустилось из-за проявлений черствости и равнодушия со стороны

верховного командования. Думается, при таком максимализме любая война была бы проиграна без борьбы.

Если же говорить вообще о «нравственном праве убивать человека», то здесь автор заметки затрагивает самую проблемную сторону революционного терроризма вообще, а не только ЛБО. Отвергнув притязания государства на исключительное осуществление карательных функций, революционеры наделяют себя правом — когда «дремлет меч Закона» — самостоятельно выносить смертный приговор и приводить его в исполнение. Само собой разумеется, это происходит в обход следственных и судебных процедур, а доказательством вины зачастую служат непроверенные слухи, ангажированное общественное мнение, да и вообще «слуги царя», то есть фактически все государственные чиновники, изначально лишены презумпции невиновности. Такое положение дел и вправду ведет к инфляции представлений о ценности человеческой жизни, к ощущению собственной исключительности, к нездоровому азарту игры со смертью (одновременно в роли и охотника, и жертвы), к готовности оправдать любые прегрешения против морали, коль скоро они служат гипотетическому благу человечества.

В главе о Трауберге мы много писали о том, как нелегко давалось ему оправдание террора. Эта позиция была далека от той легковесности, которую приписывает всему ЛБО автор вышеупомянутого очерка.

Н. Колосов, одно время руководивший Летучим боевым отрядом Сибирской области и успешно организовавший убийство в Омске губернатора Акмолинской области Н. М. Литвинова, разочаровался в терроре и решил никогда больше в подобных делах не участвовать. Он пришел к выводу, что террор «ведет к моральному упадку всех причастных к нему», и как на яркий пример подобной деградации указывал на Левенсона. «Все мы

(террористы. — Г. К.) страдаем от психоза самопожертвования», — говорил Колосов весной 1907 г. Калашникову, а в «героизме», воодушевлявшем боевиков, видел «род духовной слабости». Он призывал Калашникова и Резовскую «избавиться от этой болезни и вернуться вместе с ним к нормальному образу жизни»1018.

Калашников чувствовал, что Резовская готова согласиться с Колосовым. На самого Калашникова аргументы Колосова тоже произвели немалое впечатление, но, будучи человеком чрезвычайно увлекающимся и раздираемым противоречиями, юный боевик одновременно поддавался и влиянию Левенсона.

Левенсон покорял своим безграничным фанатизмом, несгибаемой волей и железной логикой, свободной от всяких сантиментов. Перед этой логикой, пишет Калашников, отступал почти каждый, кто имел с ним дело. В период кризиса отряда сила сопротивляемости его идеям у некоторых боевиков оказалась гораздо меньшей, чем это, казалось бы, должно было быть. В частности, полностью подпал под влияние Левенсона Измайлов1019. И Калашников, летом 1906 г. с возмущением отвергший сходные идеи Зубова, на сей раз во многом признавал правоту Левенсона: «...Мой внутренний конфликт понуждал меня принять его лозунг „В борьбе с врагом оправданы все средства“. Что мог я сказать ему? <...> Мы были подобны разорившимся картежникам, готовым поставить на карту всё, что у них осталось. А последней картой в азартной игре, которую мы вели, было как можно более эффективное убийство»1020.

Калашников, однако, не был последовательным в своих радикальных настроениях и по ночам, проснувшись от тяжелого сна, часто испытывал ощущение ужаса от жизни, которую вел, и от того, что сулил ему завтрашний день: «Мне хотелось встрепенуться и куда-нибудь удрать, стать обычным человеком <...> Но я не мог. Это казалось мне предательством товарищей и той работы, которой я посвятил себя»1021.

В качестве еще одного примера осторожного отношения членов отряда к террору можно привести Елену Александровну Иванову, вступившую в ЛБО в июне 1907 г. Мещанка по происхождению, она родилась в Казани 11 сентября 1883 г.1022 С восьми

лет жила в Тифлисе. Ее семья принадлежала к передовому интеллигентному обществу, но при этом была далека от революционного движения. Родители не жалели денег на обучение дочери, которая до поступления в седьмой класс женской гимназии воспитывалась дома. Музыка, театр, частые путешествия с отцом или