Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

Таким образом, ЦБО в меньшей степени продвинулся к успеху, нежели ЛБО. Весьма вероятно, что, если бы эсеровский ЦК не отнял это дело у ЛБО, Столыпин не дожил бы до открытия II Государственной Думы 20 февраля 1907 г.

2.4. Подготовка покушения на генерала П. К. Ренненкампфа

Ренненкампф был приговорен ПСР к смерти как руководитель карательной экспедиции в Забайкальской области в январе-апреле 1906 г., когда по приговору учрежденного им Временного военного суда было казнено 18 и отправлено на каторгу или в тюрьму 93 человека, абсолютное большинство которых не было боевиками и не действовало с оружием в руках1. Еще 30 октября 1906 г. в Иркутске эсер Н. В. Коршун бросил в Ренненкампфа бомбу, которая не разорвалась. На следующий день — 31 октября — Коршун по приговору военно-полевого суда был казнен на виселице999.

Историю подготовки покушения на Ренненкампфа подробно рассказывает Калашников, и хотя его сведения не дублируются никакими другими источниками, нет оснований сомневаться в достоверности основной канвы его изложения.

ЛБО в первой декаде февраля 1907 г.1000 узнает, что Ренненкампф на днях приезжает на поезде в Петербург для доклада

Николаю II. Лев Синегуб предлагает следующий план: несколько членов отряда из сибиряков поодиночке приходят в этот момент на Николаевский вокзал и, приблизившись к Ренненкампфу с трех сторон, берут его в кольцо. Генерал будет застрелен кем-либо из них. А потом боевики, взорвав надетые на них пояса с динамитом, уничтожат его офицеров и адъютантов: взрывчатки должно хватить, чтобы начисто снести всё в радиусе пятнадцати шагов1001. Участие сибиряков в этом акте носило принципиальный характер: они должны были продемонстрировать всему миру, что Сибирь не сломлена.

Анализируя спустя тридцать лет события тех дней, Калашников пишет: «Что за фантастическая вещь — верить, что у тебя есть право убивать другое человеческое существо, что всякое преступление позволительно, если оно совершается во благо всех людей! Я был настолько убежден в своем моральном долге уничтожать слуг царя, что всякое иное соображение о добре и зле отметалось напрочь. Правда была на нашей стороне. Если она выторговывает у нас наши жизни в обмен на жизни врагов, значит, это единственно разумно и прекрасно».

Мемуарист продолжает: «Как растение, встретившись с препятствием на пути своего роста, совершает изгиб, так и мы были искажены странными обстоятельствами своей эпохи. Наша доброта приняла форму изобретения методов уничтожения тех, кого мы ненавидели так, что мир запомнит нас как символ мести. Смерть за смерть! Как иначе объяснить предложение Жоржа (кличка Синегуба в ЛБО. — Г. К.) — добрейшего из нас — взорвать троих товарищей, только чтобы убить генерала Ренненкампфа? Этот план не вызвал ни единого возражения. Напротив, его горячо одобрили, и эстет Жорж получил большое почтение за то, что его придумал»1002.

Трауберг, однако, вносит в план некоторые поправки, делающие возможным благополучный уход одного или двух исполни-

поскольку: 1) Ренненкампф в это время находился в Сибири и не получал еще никакого назначения в европейской части России; 2) названные Калашниковым участники дела не могли заниматься им в ноябре: Фельдман был всецело занят подготовкой террористических актов против Дубасова и Павлова, а Синегуб и Измайлов еще не входили в ЛБО.

телей. Боевиками были утверждены — конечно, с их полного согласия — Калашников, Фельдман и Измайлов1003.

Наконец от одного эсера, работавшего телеграфистом на железной дороге, поступила информация, что поезд Ренненкампфа придет в тот же день в 23 часа1004.

В 20 часов в петербургской квартире, где жил Калашников, собрались все участники дела, а также Трауберг и Велтистов. Последний надел на боевиков пояса с динамитом. Всё было просто, кроме разве что некоторой театральной бравады при прощальном рукопожатии. Впрочем, Калашников отметил, что «лицо Карла, обычно такое суровое, выражало внутреннюю боль. Его глаза были очень нежны, когда он давал нам последние наставления».

Трауберг сказал следующее: «Помните, товарищи, что на вокзале вы должны держаться подальше друг от друга. Даже не смотрите друг на друга, но в то же время координируйте между собой все свои движения. Сосредоточьте свое внимание на Сергее (Калашникове. — Г. К.) и генерале. Сергей идет первый. Если он достигает успеха, вы вдвоем уходите прочь; если нет, вторым идет Дмитрий (Фельдман. — Г. К.), а если терпит неудачу и он, тогда Измайлов. Генерал не должен вырваться из кольца смерти, и ничто не должно воспрепятствовать вам исполнить свой долг. <...> Я буду на вокзале, возле вас»1005.

В четверть десятого боевики вместе с Траубергом прибыли на вокзал и разместились в залах ожидания. Когда до прихода поезда Ренненкампфа оставалось полчаса, Калашников направился к платформе: «Было холодно, дул ледяной ветер, всё тело дрожало от возбуждения. Мой внимательный взгляд выхватывал картины: здесь остановится поезд; там по платформе катится толпа людей и железнодорожных служащих. Всё мирно. Внезапно я поразился отсутствию жандармов и шпионов (последних обычно легко было опознать по бегающим воровским глазкам). Где же они? Они всегда слетались, как стервятники на поле боя, задолго до прибытия особы, которую им поручено охранять. „Что случилось? Что случилось?“ — спрашивал я себя. <...> Хотя не было ни малейших признаков ожидания особого генеральского поезда, мы упрямо продолжали ждать... ждать на холоде».

Неожиданно рядом с Калашниковым появился Карл и прошептал: «Иди домой». То ли сведения телеграфиста оказались ошибочными, то ли Ренненкампф отложил свой визит в Петербург. Террористы испытывали чувство неловкости, старались не смотреть друг на друга, словно до некоторой степени были виноваты в том, что генерал не приехал1006.

Они все вернулись на квартиру Калашникова, где техник снял с них опасное снаряжение. Затем Трауберг и Фельдман уехали последним поездом в Финляндию, Калашников и Измайлов остались вдвоем. И как же сложна и противоречива душа человека: у боевиков, только что сознательно шедших на верную смерть, началось прямо-таки настоящее ликование от того, что они остались в живых!

Далее, по Калашникову, происходило следующее:

«— Да, дружище, выпьем! Выпьем за наше возвращение к жизни — и за жизнь! — сказал я бодро, наполняя темно-красным вином два